|
И обернулся назад, чтобы подать руку Илли. Наконец-то он мог спокойно проявить галантность по отношению к ней, не опасаясь конкуренции. Но опять-таки не вышло: слуги закона оттащили Михаила от протянутой ему из машины руки и повели его, заломив руки, в низкое строение, чем-то смахивающее на крупногабаритную землянку. «Девятае оделение милитцыи» — прочел Михаил светящуюся табличку рядом с дверью. «С кем боролись — от тех все и померли!» — сказал бы его дед Панас. У беспутного деда имелся : еще один вариант данной поговорки с другой концовкой: «С кем боролись, от тех и залетели», — но с этот перл он приберегал для бабки Эвелины и вообще предпочитал блистать им при женской половине семьи и прочего человечества.
Короче говоря, водворили Михаила, а вслед за ним Илли и остальных задержанных, за решетку в КПЗ, как и повелось — грязную и тесную для такого количества арестованных. Сотоварищи из народа сразу повели себя как блудные сыновья, вернувшиеся в родной дом после длительной загранкомандировки: все они тут же завалились спать прямо на полу, не оставив на нем практически свободного места. Складывалось впечатление, что их оторвали от сезонной спячки и при первой же возможности они моментально вновь в нее погрузились. Михаил и его компания стояли у решетки, все еще не в силах осознать свой новый гражданский статус и привыкнуть ко всем обстоятельствам, вполне логично из этого статуса вытекающим. Вскоре перед решеткой появился, гремя ключами, набыченный шкаф черного дерева — не иначе как местный дежурный надзиратель. Повозившись немного с ржавым замком, он открыл решетку и ткнул пальцем в Михаила: — Ты! Выходи! Звучало это так, словно Михаила вызывали хмурым утром на расстрел. А что ж, кто его знает, здешнее уголовное право… Он взглянул на прощание на Илли — впервые за время их знакомства открыто и долго, как в последний раз. Она ответила встревоженным взглядом. «Неужели переживает за меня?» — окрылился Михаил, неожиданно открыв для себя один из секретов непредсказуемой женской натуры: чтобы узнать подлинное отношение к себе женщины, необходимо оказаться приговоренным, как минимум, к расстрелу. Но его последний час еще не пробил: Михаила провели в помещение, отделенное стеклянной перегородкой от приемной, приказали сесть на стул возле стола дежурного и подвергли допросу. Удивляться не приходилось: они вчетвером смотрелись белыми воронами на фоне здешних постояльцев и вызывали у стражей порядка вполне естественный профессиональный интерес. — Ваше имя, фамилие, место жительства! — приступил к дознанию сидевший напротив щуплый офицер. Таких худых ментов Михаилу до сих пор не доводилось видеть — ни в своем, ни в каком-либо другом мире. Может быть, их было принято откармливать непосредственно на службе, доводя постепенно до принятых в правоохранительных органах стандартов. Но все-таки, невзирая на личности, имелось в ситуации что-то смутно родное и знакомое Михаилу до боли в солнечном сплетении. Подлинное имя Михаила, как и его домашний адрес, ничего криминального в себе не содержали, но выкладывать их он, естественно, не собирался, потому что истина грозила ему опять же заключением, но только в здешней психиатрической клинике. И, хотя на любое заключение ему, Проводнику, было по большому счету плевать, он решил не дергать лишний раз судьбу за ее и без того уже редкие усы, а принялся развивать версию Попрыгунчика: — Мой есть иностранец. Нихт ферштеен. Донт спик. Андастенд?.. — Нихт ферштен, значит? — Офицер по-пролетарски прищурил флюоресцентный глаз. — А документы куда подевал? Паспорт твой где? — Майн докьюмент? Вор забраль. — Украли, значит? — Офицер нервно постучал ручкой по столу. Михаил понял, что не ошибся с легендой — с иностранцем, ясен пень, на допросе не очень-то развернешься. |
