|
Немедленно. А я останусь. И ещё одно. – По задрожавшим губам Алексея Ильича Аня поняла, что из всего разговора это «одно» окажется самым важным, тем, к чему и вела столь длинная и безжалостная исповедь.
Хозяин раскрыл толстую тетрадь на своём столе и достал оттуда открытку из плотного ватмана размером с Анину ладонь.
– Прошу тебя… Если когда-нибудь ты увидишь её… Передай вот это.
В Анину протянутую руку лёг рисунок юной девушки с короткой подписью «Прости Христа ради». Растерявшаяся Аня не знала, как ей поступить. Только что она была полна ужаса и ненависти, но после последних слов Алексея Ильича поняла, что не может выполнить его приказ и уйти. Не может и всё.
Спрятав руки с рисунком за спину, она упрямо покачала головой:
– Нет!
– Иди!
– Нет!
Положив открытку на стол, она развернулась, вышла из кабинета и, пройдя через кухню, распахнула дверь на улицу. Хотелось воздуха, чистого и холодного. Над головой плавно покачивался серп луны, скользя светом по верхушкам сосен в стороне от порога. Ночная тишина умиротворяла, объясняя совершенство мироздания.
«Дойду до леса».
Накинув жакет, который Нгуги недавно привёз ей из города, Аня пошла навстречу ветру, мучительно обдумывая сегодняшний разговор. Казалось, ещё немного, и голова расколется пополам от бессвязно мелькавших мыслей и образов. Повернув обратно, Аня услышала у порога отчаянный вой, разрезающий шум воды.
Вой прервался, и Аня подумала, что Алексей Ильич пошёл домой.
Но она ошибалась. Ни дома, ни во дворе его не было. Всю ночь она прождала его у окна, а когда утром из Дроновки вернулся Нгуги, они нашли под обрывом у воды мёртвое тело.
* * *
Решение взять деньги, предложенные ей Алексеем Ильичом, Анюта приняла на кладбище, стоя рядом с Нгуги у свежего могильного холмика. Хоронили Свешникова не на Дроновском кладбище недалеко от дома, а в Олунце, на центральной аллее старинного парка, заложенного по повелению императрицы Екатерины. Именно там представители новой власти облюбовали место для захоронений людей, именуемых «жертвы революции». За десять с лишком лет советской власти аллея успела обрасти разномастными памятниками, многие из которых вызывали недоумение, а порой и явную усмешку.
Особой любовью горожан пользовался приземистый монумент, спаянный из велосипедных рам, с трогательной надписью: «Комсомольскому пупсику Петру Кувшинову от его киски».
Скользя взглядом по кладбищу, Аня обратила внимание, что многие надгробья явно выкорчеваны из чужих захоронений. Капитальные, по-купечески основательные, они буквально кричали о своей принадлежности к торговому сословию, ныне объявленному вне закона.
На памятнике рядом с разверстой могилой Свешникова, Аня сумела рассмотреть плохо счищенную надпись «Ермолай Воронов».
– Вот, для Алексея Ильича приготовлен, – любовно похлопал ладонью по надгробию один из партийных товарищей, бывших на похоронах. – Мы старых большевиков в последний путь с почётом провожаем. И памятники им ставим самые лучшие. На века!
Аня молча посмотрела на затянутого в кожаный френч мужчину и опустила голову. Отвечать не хотелось.
– Эта девка – дурочка из Дроновки. Прислуга, – прошипел ей в спину женский голос. – Она и разговаривать-то не умеет.
– Понятно.
Перестав обращать на неё внимание, мужчина сказал кому-то вполголоса:
– Вовремя умер Свешников. Ой, вовремя.
Аня обратила внимание, что говоривший проглотил слово «товарищ», и сделала вывод, что Алексей Ильич прав, и не погибни он на берегу, не сегодня-завтра его бы арестовали. Гроб, обитый красным кумачом, качаясь выплыл из-за куста сирени, прочно лёжа на плечах шести красноармейцев.
– Спи спокойно, дорогой соратник Алексей Ильич! – набрав в грудь воздуха, выкрикнул председатель Олунецкого обкома партии товарищ Машкин. |