– Ишь, вертихвостки, – сбил её с ритма тягучий женский голос справа.

Аня обернулась и встретилась глазами с дородной тёткой лет пятидесяти в повязанном по глаза платке. Несмотря на почти летнее тепло, на ногах попутчицы красовались растоптанные валенки огромного размера, из которых под длинной юбкой угадывались распухшие коленки.

– Что смотришь? Глаза твои бесстыжие! Тоже, небось, из этих комсомолок? – она кивнула головой в сторону девушек.

В её презрительном тоне звучало открытое неодобрение, и хотя Ане всей душой хотелось присоединиться к стайке певуний, врать она не стала:

– Нет.

Взгляд тётки чуть смягчился:

– Ну, то-то же, а то я вижу, подпеваешь. Держись от них подальше.

Поскольку Аня молчала, непонимающе глядя на собеседницу, тётка придвинулась поближе и зашептала:

– Ты, по одежде вижу, совсем деревенская. – Она оценивающе перевела взгляд на Анин потёртый жакетик, старомодные ботинки с чёрными шнурочками и повязанную под подбородком косынку, понимающе спросив: – Раскулачили?

– Нет.

– Из бедноты, значит, – подвела итог тётка. – А раз из бедноты, скоро будешь тоже в красной косынке бегать да чужим добром, как своим, пользоваться. Все вы одним миром мазаны.

Выпалив свою тираду, тётка отвернулась, показывая, что больше им говорить не о чем.

«За что она меня так?» – подумала Аня. Ей захотелось немедленно объяснить тётке, что она непричастна к коллективизации и никогда не будет пользоваться чужим добром. Обида на несправедливые слова медленно вползала в её душу. Песня девушек уже не радовала и не звала присоединиться к их компании. Хотя тёткину злобу на комсомолок Аня тоже понимала, да и как не понять, если весь перрон забит толпами бывших крестьян, не желавших быть согнанными в бессловесное стадо под названием «колхоз».

– Кума рассказывала, что в ихнем колхозе всё общее, даже дети, – уловила она обрывок разговора двух крепких молодок, сидевших на мешках с картошкой.

– Страсти какие.

– Истинно так. Председатель, вишь, приказал в своём колхозе избу для детей отвести и с утра до вечера там ребятишек держать, чтоб матерей, значится, на работу выгнать.

Она негодующе подняла брови и прошипела:

– А разве это дело? Ты мне скажи, Верка, какое дитя без родительского глаза может в ум войти? Да ребёнок все родовые порядки забудет и ни отца, ни мать, опосля как вырастет, не уважит!

– Верно, верно, баешь, – бормотала в ответ говорившей та, кого назвали Веркой. – Хотя, с другой стороны, с дитями председатель дельное надумал, надо бы бабам руки развязать маленько.

А то колотишься цельный день по хозяйству, а за подол мальцы цепляются. Того и гляди с ног свалят. Я вон своего Витьку один раз кипятком ошпарила, когда чугун из печи доставала.

Под мерное бурчание соседок по платформе, Аня принялась обдумывать, куда податься в Ленинграде, где у неё не было ни одной живой души из знакомых.

Она никогда прежде не была в большом городе, да и в Олунец наезжала от случая к случаю, когда её брал с собой Нгуги. Наверное, в Ленинграде есть постоялые дворы, где можно заночевать? В Дроновке или в Олунце она без колебаний постучала бы в первую попавшуюся избу и попросилась на ночлег в сенях. И её наверняка бы пустили. А есть ли в ленинградских домах сени и пустят ли её скоротать там ночь, она сомневалась.

По книгам Фёдора Достоевского, город представлялся ей сумрачным, грязным и безразличным к человеку.