Но, к счастью, платье оказалось цело, а Екатерина Васильевна намекала совсем на другое – предметом её негодования служили Анины брови.

– Приличные девушки такие брови сейчас не носят, – безапелляционно заявила старушка и чуть не силком усадила Аню на стул у окна. – Закройте, душечка, глазки.

Решив не перечить старшим, Аня покорно закрыла глаза и тут же ощутила резкую боль.

– Ой, Екатерина Васильевна, что вы делаете?

– Как что? Щиплю вам брови.

– Щиплите?

– А как иначе? – старушка показала растерянной Ане блестящий пинцетик и важно изрекла: – Красота требует жертв. Но вы, Анечка, не беспокойтесь, я сделаю вам бровки формы «стрела Амура».

Она снова занесла над Аниной головой орудие пыток, но Аня решительно закрыла лицо руками:

– Екатерина Васильевна, я вам очень благодарна, но никаких стрел Амура. Обойдусь тем, что есть.

– Ну вот, – надулась соседка, – я так и знала, что современные барышни не желают быть изящными и соблюдать политес.

– А как же Софа? – поинтересовалась Аня.

Екатерина Васильевна презрительно фыркнула:

– О чём вы говорите? Софа вульгарна, как шансонетка из портового кабаре. Её брови – не стрела Амура, нет! Обратите внимание, они подбриты в наихудшей манере дешёвых модисток. Нам, кордебалету Мариинского театра, запрещалась даже смотреть в сторону подобных девиц, а подражать их облику считалось скандалом!

Отступя на шаг от кресла, Екатерина Васильевна оценила Анины волосы и продолжила: – Анечка, милая, позвольте, я хотя бы сделаю вам причёску?

Работа над причёской заняла изрядную часть свободного времени, но, когда Аня взглянула на себя в огромное зеркало в комнате Екатерина Васильевны, ей стало весело.

Хотя её брови и не напоминали стрелу амура, но избавившись от нескольких лишних волосинок, вдруг выразительно подчеркнули синеву глаз, почти в тон синему платью. А волосы, скрученные умелой рукой Екатерины Васильевны в пышный узел на затылке, перестали напоминать паклю, рассыпаясь по вискам золотистыми локонами.

Критично осмотрев себя со всех сторон, Аня призналась себе, что к встрече с гостями мужа почти готова. Осталось только накрыть на стол.

* * *

Ожидание Кости с гостями длилось целую вечность. Аня сто раз передвинула по столу селёдку с луком, меняя её местами с винегретом и пытаясь красивее сервировать столик, на который вместо столешницы приспособила чертёжную доску, извлечённую из-за шкафа.

Скатертью служила старая занавеска, потёртая, но вполне приличная. Кроме селёдки и винегрета, Аня ухитрилась разжиться куском сала, редиской и листовым салатом. А на горячее решила потушить курицу, за которую торговалась на рынке добрых полчаса. Мужик, продававший битую птицу, никак не хотел уступать её за три рубля и сжалился лишь тогда, когда она сказала ему, что родом из Олунца.

– Из Олунца? – мужик в восторге прихлопнул ладонью по колену. – Тогда за полцены бери. У меня жена оттудова. Марья Иванихина. Может, слыхала?

Передав привет жене продавца, Аня засияла от радости: пир удастся на славу, и Косте не придётся краснеть перед друзьями. Он и так стыдится, что взял в жёны деревенскую простушку.

Куриное жаркое аппетитно шкворчало на сковородке, распространяя пряный запах лаврового листа и лука. Витая в воздухе, забытый аромат вкусной еды выманивал на кухню любопытных соседок, которым не терпелось узнать, что готовится, у кого и по какому поводу.

– Вы, гражданочка Саянова, с кухни не уходите. Стерегите добро, – воровато оглядываясь в поисках врага, предупредила Аню чопорная аптекарша, – а не то Сурепкина живо на сковородку хозяйственного мыла накрошит. С неё станется! Один раз Аглая поссорилась с Голубевой и положила ей в суп дохлую мышь! А потом заявила, что мышь сама в кастрюлю с потолка упала.