– Человек предполагает, а Бог располагает, – философски заметила планировщица Марья Петровна, обмахиваясь тетрадкой с формулами, и предложила: – Давайте, товарищи, пить чай.

– Чай, чай, давно пора! – оживлённо захлопотала Нюся, доставая корзину с пирожками и бутербродами. – Прошу вас, угощайтесь, мама всю ночь пекла. Константин Викторович, вы пирожки с капустой любите?

Это была первая Нюсина командировка, и ей нестерпимо хотелось дорожной романтики, шуток, смеха и, может быть, лёгкого поцелуя в щёку молодого мостовика Миши Зайцева, пришедшего в институт одновременно с ней.

Не сказать, чтобы Нюся раздражала Константина, но общий подъём его не заражал, слишком многих людей знал он в снесённых посёлках. Особенно прикипел душой к невысокому, жилистому мужичку дядьке Макару, жившему на лесном разъезде около заброшенного кирпичного завода. Жив ли он с тёткой Таней? Бегает ли так же в лес, привязав к валенкам короткие лыжи, краснощёкий, энергичный, всегда готовый прийти на помощь?

Глядя в окно на сменяющиеся станции и полустанки, Константин не заметил, как постепенно стихли разговоры в вагоне, кое-где погас свет и утомившиеся за день люди свернулись калачиками на жёстких полках, застеленных тонюсенькими матрасами. Темнота, расстилавшаяся за окном, казалась молчаливой и таинственной, как в детской сказке, а люди, жившие в домах вдоль железной дороги, незнакомыми волшебниками, зажигавшими в окнах своих домов огоньки, чтобы светить затерявшимся путникам.

Широкие болотины, покрытые коркой льда, сменялись хвойными лесами и берёзовыми рощами в снежном убранстве. Иногда между деревьями мелькали одинокие хутора и везде, на протяжении всего пути: столбы, столбы, столбы и провода, провода, провода.

– Константин Викторович, можно с вами поговорить о перспективах на будущее? – подсела к нему неугомонная Нюся.

– Поговори, – вяло откликнулся он, подумав, что Миша Зайцев наверняка поддержал бы разговор с Нюсей намного лучше, и тему будущего раскрыл бы ей куда более глубоко, чем женатый тридцатилетний инженер Саянов.

Под болтовню Нюси вспоминалось лицо Ани, её тревожное прощание, долгий взгляд, тепло рук. А малыш сопел в кроватке так умиротворяюще и безмятежно, словно знал, что пока родители рядом, его жизнь в безопасности.

Поспать удалось лишь на подъезде к Первомайскому, когда все споры были переспорены, а проблемы глубоко обдуманы. Дальнейшие планы зависели от обстановки на месте.

– Я подремлю, – сказал коллегам Константин и провалился в сон, как в болото.

Проснулся он от глухого шума, приближающегося по нарастающей. Мелькнула мысль о самолёте, идущем на бреющем полёте, но она не успела оформиться, разбитая брызгами треснувших стёкол, и неведомая сила вытолкнула Константина наружу из душного прокуренного вагона.

* * *

Аня собралась в Первомайское ровно через две недели после отъезда мужа. Беспокоиться она начала сразу, как только он перешагнул порог дома, и эта тревога каждый день увеличивалась в размерах, передаваясь маленькому Воле, который теперь капризничал день и ночь. Затихал малыш только в корыте с тёплой водой.

– Невский дельфин, – говорил про него Константин, глядя, как сын весело молотит по воде ножками, окатывая родителей мыльными брызгами. Он сам любил купать Вольку, любуясь на тугое, шёлковое тельце с нежными складочками.

Первые несколько дней после Костиного отъезда, Аня ожидала телеграммы. Это была их традиция. Каждый раз по приезде Константин обязательно телеграфировал домой четыре слова: «Доехал благополучно. Люблю. Целую».

Телеграмму не несли, и она решила узнать о прибытии поезда в справочной железнодорожного вокзала. Белобрысая девушка в справочном окне, взмахнув короткими ресничками, ответила:

– О литерных поездах справок не даём.

Тогда Аня позвонила в секретариат Костиного института и с колотящимся сердцем прижала к груди Вольку:

– Сейчас нам скажут, где папа.