Вечер накидывал на окрестности Олунца дымчатое покрывало, сотканное из сумерек, запахов хвои и дыма.

После длинного светового дня Дроновка словно вымерла. С интересом глядя в открытое окно машины, Аня замечала, что некоторые избы сохранились, видимо, с начала прошлого века: уж очень старыми и замшелыми выглядели их бревенчатые стены, с концами, обработанными топором от гниения. Сейчас такие дома не рубят, отдавая постройку на откуп современной бензопиле. Маленькая избёнка, притулившаяся возле леса, выглядела сказочным жилищем Бабы Яги, которая недавно улетела в своей ступе по делам, но с минуты на минуту вернётся назад. При виде лесной избушки в Аниной памяти хороводом закружились сказки прабабушки Ани, таинственные и уводящие в загадочный деревенский мир.

Остановив машину у мощного каменного фундамента в центре Дроновки, Дмитрий выпрыгнул из машины и помог выйти Ане:

– Давай осмотрим это место. Я не могу равнодушно пройти мимо разрушенных церквей, – сказал он, обводя рукой руины. – Видишь конфигурацию фундамента? Наверняка здесь стояла одношатровая церковь. Вот здесь была алтарная часть, а здесь вход.

Любуясь на Дмитрия, Аня остановилась около раскидистого куста смородины, усыпанного набиравшими спелость ягодами, и осторожно погладила ладонью кожистые листочки:

– В первый раз вижу смородину возле храма. Наверное, кто-то на память посадил.

Как будто подтверждая её догадку, по макушке куста прогулялся лёгкий ветерок, заставляя ветки таинственно шелестеть известные ему одному секреты. И от этого нежного шелеста, яркого неба и силуэта мужчины, стоящего рядом, Аня вдруг отчётливо представила подпирающий небо купол белого храма, увенчанный крестом, и пролетающую над ним стаю ласточек.

Если бы сейчас Дмитрий попросил Аню нарисовать план храма, то она сделала бы это не задумываясь и не упуская ни одной детали скромной сельской архитектуры. Наверное, именно это состояние в психологии называется «дежавю» – уже было. Но она совершенно точно стояла на этом месте. И не один раз.

Только тогда рядом не было Дмитрия, который, принявшись шагами вымерять расстояние, попутно рассказывал ей об архитектуре храмов, поддёрнув джинсы, спрыгивал в ямы, разминая пальцами пласты песчаника и кирпичную крошку. Его лицо преобразилось вдохновением, походя на лицо музыканта, самозабвенно играющего великую музыку, а когда, подобравшись к алтарю, заросшему крапивой в человеческий рост, Дмитрий с благоговением перекрестился, она поняла, что сейчас заплачет от любви и умиления.

Второй раз грузовичок остановился у порога Керста.

– Покажи мне, где разбилась твоя лодка.

Дмитрий крепко сжимал в своих ладонях Анину руку, словно боясь, что она снова упадёт в бурный поток, бьющийся о скалы.

– Здесь я стояла и ждала попутной машины, – Аня показала на три сосны, сцепившиеся вершинами. – А вот там порог. Слышишь, как шумит?

Их разговор перекрывал низкий гул, давящий на уши, поэтому ошибиться в направлении было невозможно.

Тропинка вела под откос, потом снова в гору. Они прошли мимо развалин сгоревшего дома, успевших от времени зарасти ивняком (Аня вспомнила, что здесь Вилена Гуговна нашла портрет незнакомки), свернули по узкой стёжке к обрыву и остановились, захваченные открывшимся зрелищем, ужасным и прекрасным одновременно.

Бьющаяся об огромные валуны вода в реке бурлила, как крутой кипяток, заворачивая одновременно несколькими водоворотами, сливающимися вместе. На мгновение затихнув, ток воды снова набирал силу, расплёвывая из каменного рта брызги, с ветром долетающие до высокого берега, на котором стояли люди.

От мысли о том, что совсем недавно воды реки со всей силы били лодку с двумя женщинами, одной из которых была его Аня, у Дмитрия потемнело в глазах.

Казалось, что живое существо не может выжить в этой каменной мясорубке, но тем не менее чья-то молитва уберегла её от смерти.