Захлёбываясь словами, Аня с Маришей наперебой затараторили, припоминая приметы загадочного письмоноши:

– Рыжий, в картузе! У него нос! Огромный нос! А сам маленький, щуплый.

– Я понял, не ждите меня, – остановил поток слов Александр Карлович и, свистнув Цезарю, чутким шагом опытного охотника скрылся за высокой стеной валежника.

Сопоставив факты Маришиного поведения при встрече с фон Гуком, Аня пристально посмотрела в лицо подруги:

– Мариша, признайся, ты знала, что мы натолкнёмся на фон Гука?

Не выдержав испытующего взгляда, подруга опустила глаза и не удостоила её ответом.

– Значит, знала, – уличила её Аня.

Мариша не умела врать, и Аня всегда читала её поведение, как открытую книгу.

Опустившись на колени, Мариша нарочито медленно принялась раскладывать грибы по кучкам, пересчитывая найденные боровики. Наконец, повозившись, она согласилась:

– Знала, – опустив руку в кузовок, выудила оттуда завалившийся гриб и бесхитростно пояснила: – Я видела его собаку.

Домой шли медленно. И хотя кузовки с грибами оттягивали плечи приятным грузом, на душе у подруг было неспокойно. То Аня, то Маришка, нет-нет, да и помянут шустрого офеню, как из-под земли вынырнувшего в березняке.

«Уж не следит ли он за мной? – мысленно волновалась Аня, глядя себе под ноги. – Зря я согласилась ехать к Маришке, не навлечь бы мне на неё беду!»

Она вспомнила, как после окончания пансиона ехала мимо порога Керста, мечтая построить на утёсе дом на семи ветрах. Может и, правда, выстроить? Жить с батюшкой и няней в стороне от всех, никого не беспокоя, тогда и Маришка останется в безопасности.

И снова из глубин сознания выплыл наружу и закружил голову тревожный вопрос:

– Кто же так сильно нас ненавидит?

* * *

Скоро осень. Аня осторожно поставила на скамейку тяжёлую корзину с мелкими жёлтыми сливами, налитыми солнечным соком. Хорош урожай в саду Вороновых: ветки яблонь низко клонятся под тяжестью кисловатых крепких яблочек, готовая опасть слива сама просится в варенье, а уж сколько в этом году уродилось крыжовника, и вовсе невозможно исчислить!

Сад Вороновых по всей округе славился своим урожаем. Мариша хвастала, что у соседей, бывало, морозом яблоневый цвет побьёт, ни яблочка не проклюнется, а у деревьев в их саду под тяжестью плодов ветки ломаются. Покойный Ермолай Поликарпович и в храм, и в приют, и в пансион баронессы фон Гук никогда не забывал презентовать на яблочный Спас ящик-другой глянцевой антоновки.

Выбрав самую крупную сливу, Аня положила её на ладонь и залюбовалась, глядя, как сквозь тонкую кожицу просвечивает тёмная косточка. Так и человеческая душа иногда: сверху чистая, светлая, а разломи её напополам и наткнёшься на деревянную сердцевину. Сразу не заметишь, можно и зубы обломать.

Подвинув корзину в сторону, Аня присела рядом и принялась вспоминать подробности рассказа барона Александра Карловича о результатах слежки за офеней.

Он сообщил о поисках вечером того же дня, без предупреждения явившись со срочным визитом. Девушки приняли его здесь, в саду, на этой самой скамейке.

Господин барон успел переодеться в полевую форму, безупречно облегавшую его атлетически сложенную фигуру.

– Аполлон, – шепнула Ане Мариша, бегло глянув в лицо фон Гука, – хотя нет. Рядом с ним Аполлон будет смотреться неотёсанным мужланом.

Подруги только что отужинали и, уложив Ивана Егоровича спать, отправились посекретничать в сад, спеша застать последние солнечные лучи, отражающиеся от крыши дома.

Маришу познабливало, и она зябко куталась в набивной платок тонкой шерсти, а Аня напротив – чувствовала такой жар во всём теле, что расстегнула три пуговки закрытого ворота чёрного платья, необыкновенно подчёркивавшего белизну её кожи.