— А она вас… — подсказал Упрям.

— Вчистую! Жжется с двух-трех шагов, не ждет, когда к ней потянешься. И все в лицо, в глаза норовит. Мы навалились, угол этот взялись топтать. А она… из коробочек пыльцой как двинет! И мы чихать стали. Да как! Чуть носы не оторвались, чуть мозги не повысмаркивали!.. Уши отстегивались, верь не верь! И жжет, и кропит… Двое выползли кое-как, один своим оружием порезался. Хват, чихаючи, на стену налетел, рухнул как подкошенный. Прыгун его вытащил — и задыхаться стал, так ему шею обожгло. До колодца уже я их нес, ногу подвернул. Потом с теми, кто еще мог шагать, стали Ослуха выносить, глядим, а травка стеблями его оплела и к себе тянет! Отбили…

Утомленный рассказом, Лас присел на край колодезного сруба, зачерпнул воды из ведра и со стоном побрызгал на глазную повязку.

— Моя вина, — вздохнул Упрям.

— Что ты сказал? — встрепенулся Лас.

— Я говорю: сейчас перенесем вас. Ребята, — обратился он к сопровождавшим его дружинникам, — вы своих заносите, а я побегу лекарства готовить.

— А сумеешь ты с этой заразой управиться? — усомнился десятник.

— Именно что с этой — с этой управлюсь!

Действительно, уж он-то знал, как лечиться после боев с крапивой. Правда, лекарем всегда выступал Наум, но это не помешало Упряму назубок запомнить все мази и снадобья.

Последним дружинники занесли Ласа — сам десятник так настоял. Укусы коварной крапивы вызывали временную слепоту, опухоли, жар, почесуху, ломоту, головокружение, тошноту, вялость, зуд, насморк, икоту, а иногда даже слабили. То есть основательно отравляли жизнь и при отсутствии должной помощи, пожалуй, могли свести в могилу. Но, видимо, было у крапивы какое-то чувство меры: не только смертельный исход, но даже и серьезная болезнь ни одному дружиннику не грозили. Убегался Упрям, конечно. Каждому по ложке трех видов снадобий, каждому мази, примочки… Зато, когда он взялся за Ласа, первому из болезных — Ослуху, уже полегчало.

— В город-то скакать? — решил уточнить Неяда.

— Не нужно, — мотнул головой Упрям, натирая мазью распухшую лодыжку десятника. — Через час все на ногах будут. По-настоящему только Ласу не повезло.

И правда — обещанного часа не прошло, а дружинники, оклемавшись, уже обсуждали необычную битву. Неяду и Карася (хотя последний, по общему мнению десятка, готовить сроду не умел) отправили на кухню за чем-нибудь съестным — яд крапивы вызвал у всех зверское чувство голода.

Когда Карась с Неядой внесли котелок с кашей, Упрям взялся помогать им накладывать кушанье в чашки.

— Да что ты, малый, брось, сами управимся, не возгривцы, чай! — удивился Карась.

— Это я вину заглаживаю, — пояснил Упрям. — Сейчас еще бражки всем налью.

Дружинники радостно завозились, но Лас, хоть и слабым голосом, решительно пресек вольности:

— Но-но, вы как дозор нести собрались? По чарке на брата — и хорош.

А Карась полюбопытствовал:

— В чем же вина, Упрям?

— Крапива, — ответил тот. — Я должен был вас предупредить. Это… моя крапива.

— Твоя? Сам, что ли, вырастил? — спросил десятник.

— Ну да, можно и так сказать.

— Для чего же?

— А разве не видно? — нашелся Упрям. — Для охраны заднего двора и вывел.

Дружинники переглянулись:

— Что ж, полезная травка, если так подумать. Забористо кусает! Да что ж, нет разве другой охранной магии? И неужто часто к чародею воры ходят?

— Магии хватает, — отвечал Упрям. — Да ведь колдуны черные на каждую волшебную стражу волшебный взлом норовят подыскать. Вот и приходится все время что-то новое придумывать.