— Итак, делимся, — объявила Василиса. — Ты что приметила, Звонка?

— Венды врут.

— Это я и сама знаю. Ты скажи, как их поймать-то на вранье?

— А и ловить не надо, так все видно, — усмехнулась Звонка. — Я на екомона-то насела по-настоящему, без околичностей. Говорю, вы тут, бездельники, своих же хозяев обманываете? Екомон мне: помилуй, красавица (вот гад, а?), отчего же обман? А я ему: в рванье ходите, драньем прикрываетесь, сами обносились, крыльцо покосилось, двери в тереме скрипят, ворота криво висят — срамота! Деньжищи-то у тебя, говорю, вон какие прописаны, а где оно все? Он, как рыба, рот открывает, а я ему слова не даю вставить. Своих господ, говорю, можешь сколь угодно обманывать, а княжну позорить не дам. Что скажут люди, на ветхость вашу глядя? Что Василиса Премудрая, Ласковая, о вас не заботится, в убогости содержит? Не попущу! — Звонка стукнула кулаком по лавке, изображая, как она разозлилась на «екомона». Девушкой она, как уже говорилось, была рослой, и удар получился впечатляющим. Милочка даже вздрогнула. — В общем, растоптала я его.

— Ох, и грозна ты, Звонушка, в гневе, — склонив голову к плечу, улыбнулась Милочка. — Батюшкина гордость и печаль… Но и хороша же!

— Брось обзываться, — почему-то обиделась Звонка.

«А правда, красива она в гневе», — подумалось вдруг Василисе, но она прогнала неуместную мысль и поторопила:

— Дальше что?

— А дальше он мне, как есть, во всем признался. На колени пал, просил, чтоб никому не говорила, что он хозяев обманул. На полтыщи золотых закупил всякой мелочи, а записал у себя три тысячи, да еще на три месяца покупки раскидал задним числом. Две с половиной, значит, себе в карман положил.

— Вот как? Вором себя выставил?

— Выставил. Я ему велела мелочи те показать, а он давай выкручиваться, мол, все давно разошлось. А монеты, говорит, одному купцу ссудил, тот обещал уже четыре тысячи вернуть. И на этом уперся, ни слова больше — на купца подозрение наводить не хочет, тем паче, тот и не ведал, что деньги нечестные. И только молит, чтоб я не выдала его. Ну, вижу, больше из него слова не выжать. Успокоила, говорю: это вы сами разбирайтесь, но люди уже шепчутся. Если хоть краем уха услышу, что из-за тебя, мозгляка вороватого, на княжну Василису клевещут, не то что выдам — сама удавлю. На том и порешили. Что скажешь, душа, много ли нам в том пользы?

— Мы узнали, что Гракус хитрее, чем казался, — поразмыслив, ответила Василиса. — Все это воровство он сам придумал — и придумал складно.

— На случай, если к стенке припрут? — поняла Звонка.

— Больше того: на случай, если не удастся опорочить артель Твердяты. До поры до времени, пока дума терзает кузнецов, посольские могут делать честные глаза и уверять, что ничего не знают. Но как только дело зайдет в тупик — тут и выпустят эконома, и опять окажется, что крупная сумма монет бургундской чеканки ушла-таки к кузнецам. Тут и снова споры-раздоры пойдут, а венды все одно ни при чем… Ладно, а ты, Милочка, что разузнала?

Внучка одесника потупила взор и вздохнула, теребя косу:

— Узнала я, девочки, что нет предела терпению человеческому. Думала, помру, слушая щебет Неслады, а вот жива. И даже здоровее себя чувствую, зная, что больше мне с ней под ручку белую не хаживать.

— Да не тяни ты! Ну что за привычка такая противная?

— Еще воочию увидела, как слабы мужчины и влюбчивы, как на красу, щитом мысли не прикрытую, падки — ровно коты на сметанку.

Звонка нахмурилась, но княжна еле заметным жестом остановила ее.