— Кажется, я знаю, где он. Но как туда добраться? И действительно ли?.. Ну, раз он все-таки не наглухо ее…

— Чего-чего ты бормочешь? Сумеешь Наума домой-от возвернуть али нет? Ты прямо скажи, — потребовал куляший.

— Надо попробовать… Пикуля, послушай, а ты не замечал, работал ли Наум над этой дырой? Ну, изучал ее, или, может, чары творил?

— Вообще, не моего ума это дело, — словно бы с гордостью заявил домовой. — Но… да, замечал. Были чары.

— Суседушко, добрый дядько, хоть что-нибудь подскажи. Как это выглядело? — взмолился Упрям.

— Я в вашем ремесле не разбираюсь. Я дух простой, образований не проходил, обучений не кончал. Как выглядело?.. Ну, считай, обнаковенно: постоит Наум, лоб наморщит, потом руками помашет, позаклинает — и к бумагам. Черкнет строчку, перечитает — и обратно лоб морщит, и все по новой…

— Бумаги? Наум делал записи — где они лежат?

Упрям уже сорвался, было мчаться в читальню, но домовой остановил его:

— Куды? Молодь, все б тока носиться и носиться. А мне, старому, за тобой по жилью бегай? Туточки они, твои бумаги, вона, в тем ларечке лежат. Да не сломай, дубинушка великовозрастная! Все б ломать…

Упрям, слушая вполуха, вытащил из-под стола указанный ларец, прошептал заветное слово, подергал крышку — бесполезно. От досады аж челюсти свело. Так близка разгадка, и вдруг — надо же, напороться в своем доме на новое заклинание! Ученик чародея уже взялся за меч, примериваясь, как расколоть ларчик одним ударом и не повредить содержимое. Домовой решительно повис у него на руке, Для чего ему пришлось подпрыгнуть едва ли не выше собственного роста.

— А ну, положь железку! Для того, что ль, вещицу делали? У-у, охламон…

— Суседушко, но как же быть? Замка нет, слово его и берет, а без этих записей нам чародея не вернуть.

— Ну и не ломать же! — отпустив Упряма, домовой нарочитым жестом прижал руку к груди, точно за сердце схватился. Очень похоже на Наума, только левую сторону с правой перепутал. — Уф… ты, малец, запомни, повторять не стану: ломать чего-то в доме строго запрещается! На твою нетерпеливость вещей не напасешься. А Наум еще хозяйственным тебя называл…

— Но ведь иначе не получится.

— Не перебивай старших! Там посередке такая, пупочка есть — вот ее и дави. Ну, видишь? Ларчик-то просто открывается!

Да уж, куда проще… «Пупочка» терялась в витиеватом узоре, и Упрям не сразу нашел ее на ощупь. Нажал — слышно было, как повернулось что-то внутри ларчика, и крышка освободилась от зажима. Под ней обнаружилось несколько листов грубой серой бумаги. Упрям схватил их и поднес к глазам…

* * *

Как бурливы и текучи Дивнинские дни, так тихи и так неспешны вечера. Из освещенных лучинами окон тянет хлебом и кашей, щами, а где-то жарким. Сбегается к домам ребятня, чинно расходятся мужики с ярмарки, из хозяйских мастерских, из рядов ремесленных. На углу кожемяка распускает работников, и те шествуют посреди улицы, что-то шумно обсуждая, быть может — не стоит ли завернуть в корчму? И решаются — знать, сегодня жалованье получили. Лица усталые, но довольные. А ремесленным духом от них разит… Поодаль краснодеревщики, тоже артелью, но мудрее себя ведут, не спешат деньгу прогулять. И то сказать, работа у них прибыльная, не столь изматывающая, и народ они не буйный. За день друг на друга насмотрелись вдоволь, теперь попрощаться — и по домам, если только знакомцы по дороге не перехватят.

Народ встречается на перекрестках, рассаживается по завалинкам, лузгает семечки и обсуждает день; а где-то по корчмам купчина гуляет, барыш чествует, за удачную сделку — жертву в капище, а сам за бражный стол.