«Полным мной», — мрачно подумал Упрям.

— И с чего тебя Ласковой прозвали? — вздохнул ученик чародея. — Вот так посмотришь — ни за что не догадаешься.

— Ну, свою догадливость ты уже хорошо показал, — улыбнулась Василиса. — Не тяни, рассказывай.

— Ладно. Есть такие чары, что внешность человека меняют. Но не злые, оборотные, а безвредные. Вроде слабого морока. Света они не боятся, рассеиваются по заветному слову, следов не оставляют.

— Ну-ну, — с сомнением протянула Василиса, — И в кого ты намерен меня превратить? В сизую голубку?

— И что мне с тобой делать, с этаким чудом крылатым? — усмехнулся Упрям. — Да и потом, голубке несподручно заветные слова произносить. Тут человечье горло нужно, а клювом щелкать без толку. Нет, мы лучше сделаем. Мы тебя — в Невдогада превратим!

— Это как? — опешила Василиса.

— Очень просто. Короткие волосы, более жесткая линия подбородка и губы потоньше, попрямее — уже хватит, — щурясь на княжну то одним, то другим глазом, прикинул Упрям. — На всякий случай изменим цвет и обвод глаз, плечи пошире сделаем. И будешь ты обычным парнем, отдаленно на князя похожим. А как до кремля доберешься, в каком-нито закутке слова заветные скажешь — прежний облик к тебе и воротится. Вот и нашлась княжна. Я же говорить, что дружок мой Невдогад домой подался. Каково?

— Таково, — Василиса сделала неопределенный жест, — Все равно же будут спрашивать, где была, что делала.

— А раньше ты, что думала отвечать?

— Да кабы я думала… — тяжко вздохнула княжна. — Оно ведь как получилось. Я, когда на батюшку озлилась, решила на судьбу себе погадать. Подружки одно: не велено гадалок пускать! Тогда я у одного отрока из прислуги, пока не видел, рубище одолжила и подалась на ярмарку — провидцам-то уже дня три как разрешено своим ремеслом заниматься. Только сунулась за ворота, вижу — не пройти: по дороге от кремля болеславичей — как в дожде капель, и ведь все меня в лицо знают. Тут тебя увидела… То есть вначале услышала, уж больно возок твой стучал да гремел. И думаю: а дай-ка к Науму прокачусь. Наум добрый: и судьбу предскажет, и, может, чего присоветует. Ну а тут такое злодейство… Забылась я. Когда вспомнила, гляжу, поздно уже возвращаться втихаря. Ну, думаю, что ни делается — все к лучшему. Пускай батюшка припомнит, как родную дочь обидел. Это я сейчас призадумалась, а вчера не до того было… Вот такая вот я Ласковая, — невесело усмехнулась она. — Вот такая Премудрая. Смешно, правда?

— Да нет, не очень, — ответил Упрям. — Скорее досадно. Ты же, Василиса, честь и краса Дивного, жемчужина Тверди — и, поверь, не впустую тебя так величают. И вдруг сорвалась… досадно. Совсем на тебя не похоже.

— Ну откуда ты это знаешь, откуда? — вскочила вдруг Василиса. — Что вы все как нелюди, навесили на меня это ярмо — быть славою Тверди — и довольны. А может, я совсем-совсем другая? Может, я злая и глупая, только притворяюсь этакой голубкой? Премудрой кличете? Да ведь все решения мои — с одобрения батюшки или боярина нарочного! Ласковой славите? А может, не от сердца ласка, а от расчета: обласканный человек без ропота подати платит!

— Что на тебя нашло? — искренне изумился Упрям.

— Нашло? Нет, дружок, это прорвало меня, нет больше мочи живой хоругвью ходить, двуногим знаменем. «Поезжай, Василисушка, поселенцам слово доброе промолви, торгашей бесстыдных попрекни, одного осуди, другого отпусти…» «Явись к послам, Василисушка, красотою да умом сверкни, ослепи их, иноземцев злокозненных, мысли им спутай…» Надоело! Не жизнь — сплошная служба, а вместо наград иди, Василисушка, за пришельца проклятого, постылого!.