— Вы собираетесь провести их здесь?

— Думаю, что да. Вряд ли я найду лучшее место.

— Никаких родичей в родных местах?

— Никаких. Родители мои давно умерли. Большинство друзей живут в Вашингтоне, но сейчас мне не очень хочется ехать туда.

Она совершенно бесстыдно уже начала строить планы. Не было никаких особенных препятствий к тому, чтобы ей взять отпуск теперь же. Даже если она продолжит работу и закончит переделку сценария, ее постановщик все равно занят другими вещами и приступит к постановке по ее сценарию разве что через много месяцев. Она и так уже почти решилась провести свой отпуск в Ла-Джолле. Здесь лучше, чем где бы то ни было, суша и море дополняют друг друга, как он выразился, и кажутся чем-то новым под солнцем.

Он приподнялся на локтях, чтобы посмотреть ей в лицо.

— Вы живете в Ла-Джолле?

— Нет, но этот месяц проведу здесь.

— Наверное, живете в Голливуде?

— Да, последние несколько лет.

— Я бы не подумал, что вы из Голливуда.

— Голливуд кишит необыкновенными людьми.

— Я не это имел в виду. Вас нельзя назвать необыкновенной.

Она улыбнулась, глядя на него.

— Мои дела идут неплохо.

— Знаю. Это видно по вашей одежде. Но существуют и другие варианты.

— Какие другие варианты? Кухня и дети?

— Может быть.

— Я это пробовала.

— Завести детей?

— Нет, не детей. Но я некоторое время была замужем. Довольно давно. И без всякого успеха.

— Вот как! — воскликнул он.

Воспользовавшись благоприятным моментом, она продолжала:

— Я позволила себе пожить как принято, не скупясь на возвышенные мысли. Зарабатывала на хлеб с маслом в детройтской газете «Фри пресс» и писала в мелкие журналы ради интереса. Потом познакомилась с человеком, который предложил устроить меня в Голливуд, и я позволила ему продать меня туда. Мне надоело жить в однокомнатной квартире и до полуночи штопать свои чулки. А теперь я их просто выбрасываю. И начала это делать еще до войны.

— Чулки или долларовые бумажки?

— Пятидолларовые.

После этих слов он на некоторое время замолчал.

— Думаю, вам не нравится, что я читаю вам мораль, — вымолвил он потом.

— Не особенно. Не понимаю, откуда у вас это. Уж не учились ли вы на священника?

— Нет. — Но, к ее удивлению, он добавил: — Мой отец учился. Впрочем, так и не закончил семинарию. Разочаровался в вере и стал профессором философии, а не священником. Его религиозные убеждения переросли в страсть к моральным ценностям. Он стал просто одержим вопросами морали, особенно после смерти матери.

— Сколько вам было лет, когда она умерла? — У нее уже появился типичный симптом влюбленных, их самое горячее желание — узнать друг о друге все возможное, с самого начала. — Вы были ребенком?

— Думаю, мне было четыре. Четыре или пять лет.

— Это ужасно. От чего она умерла?

На его лице пропало всякое выражение. После непродолжительного молчания он ответил:

— Не знаю.

— Но разве отец не сказал?

— Нет, — ответил он коротко. — Отец был странный человек, ужасно застенчивый и скромный. Думаю, ему следовало бы быть монахом.

— Как он выглядел? — спросила Паула. — Думаю, что мне бы он вряд ли понравился.

— Не понравился бы. Но и вы бы ему не понравились. Приходилось ли вам видеть портрет Мэтью Арнольда? Он был похож на него.