— Бабы спятили с ума, — заявил старшина. После многолетнего пребывания среди жеребцов военно-морского флота Брет отнесся к неожиданной смене темы разговора вполне нормально, как к естественному развитию беседы. — Вот, например, жена моего приятеля. Он тоже старшина. Объездил весь свет, от Шанхая до Франции, и думал, что разбирается в жизни.

Женился на этой девочке в Бостоне шесть лет назад, а вот сейчас она доводит его до белого каления. Когда его перевели на Тихий океан, он привез ее с собой сюда, они приобрели небольшой домик в Даго, недалеко от залива, на побережье. Это было еще до того, как мы вступили в войну. В течение длительного времени он мог каждый вечер приходить домой. Потом, когда его корабль получил задание и ушел в море, она психовала, но он все же виделся с ней каждые две или три недели. Она была ему хорошей, верной женой, к тому же религиозной, но, как он говорит, страстная до чертиков. Не то чтобы ему это не нравилось... Он был доволен своим браком.

После Перл-Харбора его корабль направили в южную часть Тихого океана. Она писала ему практически ежедневно. Но спустя примерно год пришло письмо, которое сбило его с катушек. Получилось так, что она была в порядке, когда регулярно видела мужа. Но когда осталась одна, все изменилось. Она сняла штаны для кого-то еще и почувствовала ужасные угрызения, ведь она верующая. Она просто не могла не сообщить ему об этом. Поэтому и написала.

Этот мой приятель, а корабль его нес тогда боевую вахту в районе Соломоновых островов, помимо волнений, связанных со службой, получил такую залепуху от своей жены и чуть не свихнулся. Может ли он простить ее, спрашивала она в своем письме, — она больше никогда так не поступит. Она не хотела этого делать и в тот раз, но напилась и поняла, что произошло, уже после, когда проснулась в кровати с тем парнем в его гостиничном номере. Пару недель он обдумывал все это, даже советовался кое с кем из своих близких дружков и наконец взял себя в руки, написал ей хорошее, приличное письмо. Он писал, что вся эта история просто убивает его, но, мол, он никогда не был среди тех, кто плачет по разлитому молоку. И коль уж она говорит, что этого больше никогда не повторится, ему ничего не остается, как проглотить горькую пилюлю и поскорее постараться забыть все. Пару месяцев спустя он получил ответ. Она написала, что он лучший муж во всем мире и всю такую ерунду, что она посвятит оставшуюся часть своей жизни тому, чтобы оправдать его доверие. Чепуха!

— Может быть, она действительно хотела так поступить, — заметил Брет. Он сочувствовал этой женщине. — Человек оступился, это еще ни о чем не говорит.

— Если он оступился один раз. Но я еще не подбил бабки в своем рассказе. Выпьем еще по одной?

— Теперь моя очередь заказывать.

Хотя история была интересной и ему хотелось дослушать до конца, необычайная раздражительность охватила все его существо. Было неприятно узнавать из третьих уст интимную повесть о грехах женщины, которую он никогда не видел; он не хотел иметь к этой проблеме никакого отношения. Но он согласился выпить еще и узнать, чем закончилась история, ставшая приложением к этой выпивке.

— Прошел еще примерно год, и мой приятель возвратился домой. Всего на пять дней. Жена моя — просто прелесть, думал он. Она старалась угодить во всем и в то же время стала еще более набожной, ходила к обедне каждый день и все такое прочее. Он решил, что ее исправила церковь или что-то еще и что он поступил правильно, решив остаться с ней. Потом он опять ушел в море на восемнадцать или двадцать месяцев, участвовал в шести или семи высадках десантов, а она продолжала писать ему каждый день и объясняться в горячей любви, убеждала, что отдала бы все на свете, только бы он оказался с ней дома в постели.