Он вспомнил, что ничего не ел с середины вчерашнего дня.

— Можно яичницу и поджаренный ломтик хлеба?

— Да. Сегодня у нас есть грудинка. Если хотите, поджарим яичницу с грудинкой.

— Хорошо. И принесите мне сразу же пакет молока. — Его пересохшее небо все еще сожалело о бутылке молока, которую Брет так и не открыл в знак своей независимости, оставил на столе в кухне Гарри Милна.

— Целый пакет молока? — Официантка приподняла густую черную бровь. — Может быть, в молоко что-нибудь добавить?

— Нет, не надо. Я большой любитель молока.

Потом она с любопытством наблюдала, как он пьет молоко, словно это невесть какая невидаль. Она не ушла и тогда, когда он поглощал яйца с грудинкой.

— Вы очень проголодались, — заметила она.

По утрам чаевых здесь не давали, да и вообще надо было ублажить этих шаромыжников, чтобы сорвать с их потной ладони хоть положенный гривенник. Поэтому можно было не особенно церемониться.

— Ага, — отозвался он. — Я большой любитель пожевать.

Она засмеялась, хотя он оставался серьезным. И надо же, он дал ей целый доллар и сказал, что сдачу она может оставить себе! Похоже, дела в этом заведении начали поправляться. На минуту она забыла о своих вздувшихся венах и почти перестала желать, чтобы атомная бомба разорвалась прямо над крышей кафе «Золотой закат» и уничтожила все вокруг на несколько квадратных километров, весь Лос-Анджелес и, конечно, ее саму.

— За стойкой сегодня Джеймс Роллинз? — спросил Брет.

— Угу, это Джимми.

Все посетители покинули бар, кроме одной утренней пташки. Роллинз включил кипятильник для старичка, который еще оставался в зале, а сам начал подрезать себе ногти перочинным ножичком, сосредоточенно хмурясь от скуки.

— Передайте ему, что я хотел бы с ним поговорить, хорошо? Здесь.

— Конечно, — отозвалась официантка и направилась к стойке.

Роллинз вышел из-за стойки через низенькую дверцу и подошел к Брету быстрыми, резкими шагами.

— Чем могу служить, любезный?

— Присядьте, пожалуйста.

— Это можно. — Он сел по другую сторону столика, его полукруглый бледный лоб все еще озадаченно морщился.

Брет не торопясь спросил:

— Вы работали в тот вечер, когда убили госпожу Лоррейн?

Ухмылка скривила губы Роллинза, хотя они и остались крепко сжатыми. Лицо его напряглось.

— Да, верно. Ну и что?

— Мне хотелось бы, чтобы вы рассказали о ней все, что тогда увидели.

— Вы полицейский? — быстро спросил он скучающим тоном. — Полицейским я уже все рассказал.

Брет вынул из кошелька двадцатидолларовую кредитку и сложил ее. Хищный огонек тускло сверкнул в глазах бармена.

— Нет, я не полицейский. Меня просто интересует, что случилось с госпожой Тейлор.

— Я знаю не больше вашего о том, что с ней стряслось. Она ушла отсюда в тот час, и больше я ее не видел. — Сделав явное усилие над собой, он оторвал взгляд от двадцатидолларовой бумажки и посмотрел в глаза Брету. Его глаза были такими же прозрачными и чистыми, как джин.

— Она была пьяна?

Широкий, но веселый оскал Роллинза приоткрыл золотую коронку на зубе мудрости.

— А вы как думаете? Вы сказали, что знали Лорри. Я ее никогда не видел особенно трезвой. А вы?

— Я не говорил, что знал ее.

— Ах вот как! Я принял вас не за того. Почему это вас интересует? Послушайте, может, вы хотите написать детектив? Вы — писатель?

— Нет. — Интервью явно не получалось, и не было больше смысла в осторожности и осмотрительности.