Ну нет! — решила я. Со мной этот номер не пройдет. Побаловался, голубчик, — либо женись, либо страдай, как и я! Полная ненависти и решительности, я подговорила свою младшую сестру помочь мне. Ей было четырнадцать лет, и она была сообразительной не по годам. Мы тогда жили отдельно от мамы, чтобы ей было легче, очень сдружились и вместе разработали план мести.

Давясь не то от ярости, не то от жалости к себе, я набрала такой знакомый номер телефона и, плохо справляясь с охватившим меня трепетом, услышала бархатный баритон. Я попросила его прийти завтра вечером ко мне домой — он хорошо знал дорогу — поговорить по важному делу. К моему удивлению, он легко согласился — видимо, был совершенно уверен в моей собачьей преданности и своей неуязвимости. На другой день я зашла в полицейский участок к Моше — нашему участковому. Моше был серьезный пятидесятилетний мужчина, с проседью, с уже наметившимся брюшком, ленивый и спокойный, как и все выходцы из Марокко. Он жил в нашем квартале с незапамятных времен, знал всех и вся, его дочка училась со мной в одном классе, и он всегда хорошо относился ко мне — даже когда я потеряла голову в своей сумасшедшей любви и все пытались урезонить меня — от зависти, как думала я тогда. Я попросила его прийти осмотреть наш сарай: мне кажется, что у нас воруют дрова. Он посмотрел на меня долгим оценивающим взглядом, скептически поджал губы, поразмыслил и согласился прийти вечером после дежурства.

Вечером, оставив сестру в своей комнате, я, притаившись в сарае, увидела шикарную машину у нашего подъезда. Тут же я сбегала за Моше, и он молчаливо и обстоятельно начал обследовать наш сарай — доску за доской, пока в окне моей комнаты не зажегся синий ночник — условный знак, что мышеловка готова захлопнуться.

— Наверное, мне показалось, — пролепетала я, — пойдемте, господин Моше, я напою вас чаем в благодарность за труды.

Моше так же спокойно прервал осмотр досок, и мы стали подниматься по лестнице на второй этаж — в нашу квартиру. По дороге я с грохотом опрокинула пустое ведро, которое сестренка предусмотрительно поставила посреди лестницы, и тут же из-за тонкой двери нашей квартиры послышался девичий визг, шум падающей мебели и неразборчивые мужские восклицания. В два прыжка преодолев оставшиеся ступеньки, полицейский толчком распахнул дверь и увидел дивную картину: взъерошенный растерзанный Ави ломал дверцу фанерного шифоньера, из которого раздавался истошный визг сестры. Увидев твердую синюю фуражку, полуголый красавчик в ужасе отскочил от шкафа, и оттуда вывалилась моя доблестная сестричка в предусмотрительно разорванном платье.

— Ага! — удовлетворенно произнес страж закона. — Попытка изнасилования несовершеннолетней!

— Это она меня…

Но его никто не слушал.

— Значит, так, — резюмировал полицейский, доставая наручники, — ночь проведешь в следственном изоляторе, а там посмотрим. — Моше обстоятельно застегнул наручники на дрожащих холеных руках и внимательно посмотрел мне в глаза. — Допрос свидетелей и потерпевшей — завтра утром. После школы приходи.

Допрос свидетелей и очная ставка прошли как по маслу. Моше сам назвал цену отступного — раз в пять больше, чем я хотела получить, и сам убедился, что чек, выписанный мрачным, неразговорчивым отцом Ави является настоящим. Больше красавчика Ави и его машину мы не видели.

Через пару недель Моше встретил меня на улице:

— Получила деньги от этого прохвоста?

Я молча кивнула.