Васильев в принципе не возражал, и я предоставил ребятам приходить в себя каждому по собственному усмотрению. Шестнадцати часов, как предупредил меня криобиотехник, будет вполне достаточно, чтобы вышедший из гиберкапсулы почувствовал себя более-менее полноценным человеком, а самое главное — членом экипажа.

Реабилитация проходила на удивление быстро и без видимых проблем.

Поэтому когда Роберт связался со мной по личному каналу и попросил прийти в «спальню», как мы называли отсек с гиберкапсулами, у меня его просьба поначалу вызвала легкое недоумение. Не дело, когда КБТ вызывает командира корабля, да к тому же столь приватно…

Но в «спальне» меня ожидало то, что… что, увы, снимало все вопросы.

Васильев не стал вдаваться в пространные объяснения и просто провел меня туда, где морозно серебрились крышки двух нераскрытых капсул.

Все остальные кроме четырех в последнем ряду, пока еще законсервированных для меня и трех других человек первой полетной вахты, были раскрыты и белели своим пористым нутром.

— Это последние? — Осведомился я, все еще не понимая, что происходит.

— Номер семь и номер четырнадцать, — уточнил Васильев. И добавил:

— Пробуждение последних пяти космонавтов мною активировалось практически одновременно в порядке эксперимента. С разницей лишь в две-три минуты. И, тем не менее, двое из них всё еще там.

Мне не нужно было справляться со схемой-памяткой. Расположение капсул экипажа «Звезды» я знал как свои пять пальцев.

Номером семь был Борис Багрий, астрофизик, «пассажир». Отличие этого специалиста от штатного космонавта-астронома «Звезды» в том, что астрофизик не способен в одиночку привести корабль домой. То есть, если потребуется, наш «обер-звездочет» Вершинин сможет выполнить функции штурмана-астрогатора и даже пилота. Астрофизик — нет, не сможет.

Зато Боря Багрий лучше всех разбирается в фотометрии, спектральном анализе, радиоастрономии и прочих премудростях физики космоса. И не просто «разбирается», а умеет чинить любую из астрофизических установок, которых на «Звезде» не меньше дюжины.

А в капсуле номер четырнадцать лежал химик Хассо Лаас. Тоже «пассажир», что характерно.

Помимо того, что он являлся высококлассным знатоком целого букета естественных наук (а не только химии), этот улыбчивый человек был еще и вторым дублером инженера СЖО, что при назначении вахтовых смен расширяло пространство для маневра.

И, тем не менее, они оставались все еще там, в гиберпространстве, как шутливо выражался как раз Лаас.

Я ожидал разъяснений криотехника, но вместо этого Роберт жестом пригласил меня к седьмой капсуле.

— Все анализы и результаты посткриогенного тестирования организма в норме, — сообщил он. — Визуально состояние астрофизика Багрия также соответствует всем нормам вполне здорового, полного сил человека. Однако он до сих пор не только не проснулся, но даже не сменил фазы дыхания. Так что на сегодня Борис Багрий — наша проблема номер один. Но есть и другая.

После чего Васильев решительно проследовал во второй ряд капсул, к Лаасу.

— Однако… — пробормотал я.

В полутьме, царившей под стеклопластиковой панелью, я отчетливо разглядел лишь очертания тела. Голову химика и верхнюю часть туловища вплоть до солнечного сплетения закрывала широкая полоса раздвижной панели, способной скрыть человека полностью.

— Вот это и есть Хассо Лаас. Наша проблема номер два, — негромко произнес Васильев.

— Почему он закрыт? — Сухо спросил я.

— Помимо меня сюда имеет доступ еще ряд людей, — пояснил криобиотехник.