Зато он выслушал, что думаю об этом я: слова ведь все время добавляются. Нельзя ни дешифровать, ни перевести то, что еще не закончено.

Корабли не появлялись очень долго.

На моей памяти самый долгий срок, что они не показывались, был дней семь-восемь, но в тот раз времени прошло куда больше.

Первые дни никто ничего не говорил. Правда, здороваясь с соседями, можно было заметить, как они тревожно щурятся. Точно ветер вдруг стал холоднее. Все больше людей становились как Гэм: они выходили погулять на утес и, стоя на самом краю под серым облачным небом, смотрели на предложение с таким сосредоточенным вниманием, какого у них не было видно никогда прежде.

Что-то похожее на страх вошло в нашу жизнь. Раньше мы сколько угодно могли делать вид, будто не обращаем на них внимания, но на самом деле корабли прочно вошли в нашу жизнь. Мы все привыкли к тому, что они всегда появляются внезапно и почти бесшумно, лишь изредка донесется мерное гудение мотора или хлопнет на ветру парус, так что теперь их отсутствие пугало. Хотя их присутствие тоже пугало. Но в этом нельзя признаваться, это дурной тон.

Теперь, когда кораблей не стало, люди начали говорить о них – совсем как дети, – они рассуждали о том, что они такое, откуда берутся и для чего нужны. Обычные теологические вопросы, которых в нормальной жизни старались себе не задавать.

Если они следили за нами раньше, спрашивают одни, то что же теперь, перестали? Может, узнали о нас все, что хотели узнать? И почему они никогда не подходили к берегу?

Ну, конечно, потому, что им нельзя, – отвечают другие. Они же далекие корабли и должны оставаться ими, чтобы принять на борт желания всех мужчин.

Скоро в городской ратуше состоится собрание, будут решать, что делать. Каффи, самая старая жительница в городе, говорит, что вся эта суета яйца выеденного не стоит и что она помнит время (в ту пору никто из нас еще не родился), когда корабли целых полмесяца не казали к нам носа. Но Каффи вообще может плести что хочет, никто в городе ей слова поперек не скажет (старуха живет возле кладбища и любит скандализировать городскую общественность заявлениями о том, что скоро, мол, соседи снесут ее туда и еще спасибо ей скажут за то, что не пришлось далеко тащить). Однако даже она признает, что нынешний межкорабельный период что-то уж очень затянулся по сравнению с тем, который еще сохранила ее слабеющая память.

Я не пойду на собрание, потому что знаю: мы ничего не можем сделать для того, чтобы корабли стали появляться снова, а все начавшиеся недавно разговоры о том, как бы их позвать, обратить на себя их внимание, приворожить и прочее, просто глупость. То есть я надеюсь, что это глупость, потому что если нет, если вдруг окажется, что это всерьез, то всем нам тогда будет плохо. Еще недели две-три без кораблей, и худшие люди в городе начнут выразительно поглядывать на самых слабых. Я не пойду на собрание, потому что знаю: оно сведется к спору между теми, кто еще не окончательно лишился разума, и паникерами, чья жажда завершить дело жертвоприношением кажется мне недостойной. В общем, будет обычное в таких случаях ожесточенное перемывание косточек.

Так что я не буду тратить время на это глупое собрание, а пойду лучше в лес и захвачу с собой Гэма, чтобы он помог мне в одном проекте.

Как-то в лесу мне попалась большая поляна, полная поваленных молодых деревьев, и у меня сразу возникла мысль сделать из них плот. Правда, работать приходилось все время оглядываясь и прислушиваясь, не идет ли кто, чтобы в случае чего успеть спрятаться, но никто меня так и не потревожил. К самым сухим стволам мне удалось привязать ремнями большие пластиковые контейнеры из-под воды – пустые, они могли послужить отличными поплавками.