Даур стоит насупленный, точно не верит ни единому слову Аслана.

Турок продолжает возиться со своей одеждой с прилежанием иной хозяйки. Прилежание это более чем наиграно. К чему, скажем, дважды снимать и снова надевать шерстяные чулки? Мамед, как видно, чувствует себя далеко не в своей тарелке…

Аслан просит воды.

— Вино никогда не заменит воду, — говорит он.

Старик выходит в прихожую, и сын следует за ним.

— Отец, — шепчет он, — мне эти люди не нравятся. А насчет Аслана есть приказ: задержать его, ежели он появится на нашей земле. А второго, этого турка, и подавно — он лазутчик.

— Что ты! — говорит осторожный старик. — Нельзя так. Мы еще ничего не знаем. Княжич — хоть и опальный, а все-таки княжич.

— Есть приказ, — упорствует сын.

Отец прижимает палец к губам.

Гости, отведав воды, как это водится, похвалили ее.

— А что у вас нового? — обращается Аслан к Дауру, осушив чашу до дна. — Говорят, мой отец решил в русскую веру перейти и бросить торговлю пленными вопреки турецким обычаям… Надеюсь, он не сошел с ума?

— Нет, — сквозь зубы цедит Даур.

— Я так и думал!.. Нет, это было бы глупо — отказываться от барышей… А как здоровье старика? Его уважаемой жены?

Подчеркивая последние слова, княжич хотел выразить свое презрение к новой княгине — женщине из простой крестьянской семьи.

— Все в должном порядке. В семье прибавление. Мальчик.

— Вот это я понимаю! — воскликнул княжич. — Смастерить сынка на семидесятом году — совсем неплохо! Старика ничто не берет, никакая болезнь!

— Господь хранит его, — прошептал рыбак смиренно.

Аслан метнул на него острый взгляд. Малейшее проявление любви к отцу он почитал личным своим и притом глубоким оскорблением. «Постой, постой, старикашка, — подумал Аслан, — я дождусь того дня, когда ты запоешь по-другому». И, плотно стискивая зубы, бросил сухие, как хворост, слова:

— Да будет так!

Отец и сын обменялись немым вопросом. И, словно читая на их лицах этот вопрос, княжич ответил мрачно:

— Все мы ходим под луною, и все мы — люди…

Сделав эти два открытия, Аслан продолжал:

— Вот ты, Бирам, думаешь так: «Аслан явился неспроста. Может быть, связать его?» — княжич жестом остановил протестующего против этого обвинения старика. — А вот твой сын полагает, что не мешало бы попросту пристрелить нас обоих… Признайтесь, что это так.

Даур не стал опровергать догадку княжича.

— Видите, я вас насквозь вижу. Больше того! Вы ждете не дождетесь рассвета, чтобы сообщить во дворец о нашем появлении… Однако имейте в виду, мы пришли искать не убежище, но помощи… В чем же ваш долг? А вот в чем: вы нас должны помирить. Да, да, не удивляйтесь, — помирить меня с отцом. Вас я знаю хорошо и не хочу прибегать к посредничеству других. Человеческий язык опасен, и я научился остерегаться его. Я только прошу об одном — идите к отцу моему и скажите: явился блудный сын и стучится в отчий дом. Скажите ему: на родимый порог он принес сыновнее покаяние и горечь жалкого прозябания на чужбине. Идите и скажите ему: отныне враги его — мои враги… Но прежде вы должны поклясться вот на этом очаге, что не выдадите меня раньше, чем я буду прощен моим отцом.

Речь княжича произвела на рыбака сильное впечатление.

— Клянусь! — вскричал рыбак.

— А ты? — обратился Аслан к Дауру.

— Тоже клянусь, — подумав, проговорил тот.