Бирам обрадовался появлению Согума. Старые друзья по несчастью горячо обняли друг друга.

— Со мной гость, — сказал Согум, указывая большим пальцем правой руки через плечо.

— Кто же это?

— Это Темур из Дала.

— А где же он?

Тут обнаружилось, что Темур отстал.

— Ну, ничего, придет, — проговорил Согум.

Даур успел по дороге домой окунуться в море и чувствовал себя довольно сносно, несмотря на изрядное количество вина, выпитого в харчевне.

— А где же твой гость? — спросил Согум, грузно опускаясь на скамью перед камином.

— Его пригласили во дворец.

— А как у него, это самое… поджилки не трясутся?

Бирам взвесил свой ответ.

— По-моему, трясутся, — сказал он, — но виду не подает.

Пожалуй, это была правда. Как и всякий, кто чувствует за собой грехи, Аслан не был спокоен. Однако он уповал на мудрость своего отца. Не в интересах старого князя открыто проявить вражду к раскаявшемуся сыну. Напротив… И Аслан пробовал разобраться в этом «напротив». Он говорил себе: «Отец обставит примирение как можно торжественней. Он постарается извлечь всю выгоду из моего возвращения. Он это сделает для того, чтобы покрепче скрутить своих противников — Маршанов и Диапш-ипа… Нет, отец не допустит того, чтобы с моей головы упал хотя бы волос… Пока не допустит! А дальше видно будет». Княжич затеял большую и опасную игру. И очень скоро решится вопрос, станет ли он послушным волом или гордым джейраном…

— Значит, княжич вернулся из-за моря?.. — проговорил Согум. — Ну что ж, поглядим…

— А этот пошел к купцу? — еще раз спросил у отца Даур, поглощенный мыслями о таинственном молодом турке.

— Прямой дорогой к нему.

Даур оседлал коня, привязанного невдалеке от дома, возле фелюги, затем скатал бурку, всыпал в газыри пороху, проверил кремневку.

— Еду на Пицунду, — сказал он словно невзначай.

Старый рыбак привык к неожиданным отъездам сына — служба княжеская суетливая, многотрудная. И только спросил, скоро ли вернется Даур. Завтра утром? Ну что ж, хорошо.

— А что ему нужно от купца? — спросил Даур.

— Ты все о том же? — Бирам развел руками. — Кто его знает? Говорит, «дядя мой»…

— Все они дяди друг другу и племянники, — мрачно заметил Согум. — Знаю я их. Вот и девушка у него — на вид святая, а я вот не верю! Не может чистая душа ужиться с этим купчишкой, который шушукается с лазутчиками!

— Кучук любит чистоган, — возразил Бирам. — Ты его хлебом не корми, а дай золота.

— Бирам, Бирам, — сказал Согум, — не верь султану и янычарам, не верь туркам.

Бирам не согласился с ним.

— Отчего же, Согум? Турок турку рознь. Помню я одного турка, славный был человек, ученый лекарь… Жалел он нас, горькими слезами плакал, глядя, как янычары терзают и мучают наших…

— Где ж он теперь?

— Его убил какой-то эффенди… Пырнул ножом. Между ними тоже — большая вражда, как и у нас, скажем, между дворянами и крестьянами.

Согум утвердительно кивнул головой.

— Верно, сказывали мне, что в хваленой Турции крестьяне одной водой пробавляются, кукуруза там на вес золота… Другое дело — какой-нибудь толстозадый паша…

Даур постоял, поразмыслил над словами Согума, но так ничего и не сказал. Он быстро вышел из комнаты, вскочил на коня и был таков — только подковы засверкали.