— Приходите к нам, — крикнул он, обернувшись ко мне.

Я вернулся на свое ложе. Оно так заскрипело, что казалось, на него железнодорожная платформа въехала. Визг стоял прямо-таки кошачий. Может быть, это из-за сильной засухи?

Что делает человек в пятом часу утра, когда ему не спится? Трудно говорить за всех. Что касается меня, журналиста, твердо решившего отдохнуть на берегу Черного моря, то я пытался ни о чем не думать. Хочешь уснуть — не надо думать. Буквально ни о чем. Даже об этих автотуристах, забредших сюда на своей «Волге». И о Леварсе не стоит думать. Он приглашал к себе. Лень ходить в гости — а любопытство все же разбирает. Хочется поговорить с ним. Сколько людей — столько судеб, сколько людей — столько биографий. Мне все хуже и хуже удаются жизнеописания, вернее, очерки о так называемых положительных героях. Я говорю «так называемых», вовсе не желая умалить жанр газетного очерка, рассказывающего о хорошем человеке. Просто хочется подчеркнуть, до чего все это непросто! Очень трудно написать свежо, написать так, чтобы люди читали очерк с удовольствием, а не воротили от него носа после первых же строк. Чем больше встреч с самыми разными людьми, тем легче пишется. А что, если…

Любопытно, что думали о положительном герое в Диоскурии? Там тоже, наверное, были свои герои труда: шкипера судов, грузчики, лоцманы… А как реагировали в то время, когда предъявлял коносамент какой-нибудь заморский купец?..

Кастор и Поллукс…

Где я слышал эти строки: «А в небе светят Тиндариды и их двуокая звезда»?..

В храме Афродиты… Да, да…

Проснулся я очень поздно. Ныла грудь. Голова отяжелела, точно выпил вчера. Было одно средство прийти в себя и почувствовать настоящим человеком: побежать к морю и бултыхнуться. Только так…

И вот через минуту надо мною была толща воды, по крайней мере, в два метра. Камни, поблескивавшие на песчаном дне, уходили назад. Вода становилась все более темной и тяжелой. А когда я выплыл на поверхность, был уже вполне здоров. Безо всякого пирамидона и аспирина прошла голова. Недаром же я люблю южное море, целительное и прекрасное. Чего не смогу сказать о Белом море или Балтийском: тамошний холодок даже летом продирает до костей. Одна знакомая говорила мне, что наступит день, когда я полюблю Балтику, ибо гипертония не минует и меня. А я все-таки остаюсь при своем: не может быть, чтобы старикам вредило южное море, словно аптека, наполненное до краев целебными солями и растворами и излучающее, как говорят, сверхполезные ионы (разумеется, отрицательные).

Дома меня ждал стакан кислого молока, который тоже действовал в одном и том же направлении вместе с отрицательными ионами.

Я спросил Анастасию Григорьевну, которая возилась на огороде:

— Много ли отрицательных ионов в Скурче?

Она ответила, не запинаясь:

— Ой, много! Сказывают, такого добра не сразу отыщешь. А здесь они роем роятся.

— А что это за ионы, Анастасия Григорьевна?

— Чего не знаю — того не знаю. Говорят, для здоровья лучше всякого масла или сала.

— Так ли?

— Чего не знаю — того не знаю.

— А что бы вы пожелали себе: ионов или сала?

— Сала! Что правда — то правда. Потому что в сале наверняка ионов побольше будет, чем в воде.

— Вы наших новых соседей видели, Анастасия Григорьевна?

— Это которые у машины портки вывесили?

— Какие портки?

— Обыкновенные. Мужские.

— Их там двое. Муж и жена. Он утром за спичками приходил.

— Ну, значит, они надолго. Надо предупредить Леварсу, чтобы поосторожней был с молоком.

Я не понял, какая связь между молоком Леварсы и появлением двух автотуристов.