— Вы отлично знаете, что я имею в виду, Лев Николаевич.

— Я ее впервые увидел полчаса тому назад.

— А зачем вы краснеете?

— Серьезно?

— Вполне.

Я взял ее руку. Как-то машинально.

— Ну? — бросила она снисходительно. — Что же дальше?

— Как — что?

— А так! Скоро ли начнем целоваться?

Я немедленно оставил в покое ее руку. Отодвинулся к стенке. Извинился.

— Поверьте, я не виноват, — пробормотал я.

— Я, что ли?

— Скорее — вы.

— Не будем препираться, — сказала она примирительно, точно мы с нею давным-давно знакомы. — Она вам нравится?

— Странный вопрос.

— Вовсе не странный. А вполне законный. Взрослые люди мгновенно определяют свои отношения. Это только ханжи делают вид, что люди влюбляются друг в друга месяцами, работая на двух смежных станках — токарном и фрезерном. На самом деле все и проще и сложней.

Она говорила увлеченно, веря в истинность своих слов. Это была, несомненно, увлекающаяся женщина. А впрочем, не ручаюсь и за это. Она точно в той песне — «как ветер мая»… Что же до этой девушки на балкончике, очень милой, — я просто ничего не могу сказать, кроме того, что она молода…

Она перебила меня:

— Молода? Признайтесь, это не самое худшее качество, особенно для женщины.

Мы продолжали разговор в этом духе, а я думал о ее муже. Вовсе не из трусости. А просто из обычного человеческого сочувствия: наверное, Валя переживает, гадает, о чем это здесь, в бунгало, беседуем мы между собою.

— Пойдемте к Вале, — предложил я.

— Он вам нужен, Лев Николаевич?

— Скорее вам, Лидочка.

— Нет, я побуду у вас. Мне здесь нравится!

— Он, наверное, беспокоится. Это слишком жестоко с вашей стороны.

Она вдруг посерела лицом. На секунду погасли глаза. Губы плотно сжались. И я услышал глухой голос:

— Что вы понимаете в жестокости? Еще вопрос: кто из нас более жесток? Я или еще кто-нибудь? Не надо говорить лишнего, если не знаешь человека.

И неожиданно блеснули у нее на глазах слезы. Они блеснули так, точно стеклышки на солнце. На мгновение. И снова их как не бывало. Через секунду она снова обрела беззаботность и весело пошучивала надо мной и той девушкой, которую, дескать, так неумело скрываю… Вот уж доподлинно: чужая душа потемки.

Я, что называется, одним глазком косился на балкончик, на котором маячила девушка. Теперь она была не одна: Анастасия Григорьевна обнимала ее и о чем-то горячо толковала с ней, размахивая руками. По-видимому, старуха радовалась приезду племянницы. Я думаю, это естественно, если живешь один как перст…

— Лев Николаевич!

— Да.

— Я могу и обидеться.

— Простите.

— Я не привыкла к тому, чтобы в моем присутствии любовались другою. Это не ревность! Это мой врожденный недостаток. Или достоинство.

— Достоинство, — сказал я вполне искренне. И поцеловал ей руку.

Она вскочила, будто вспомнила о чем-то важном.

— Ладно! — сказала Лидочка решительно. — Надо идти!

— Как? Вы уже уходите?

— А вы думали?!

— Нет, нет, я ничего не думал. Разумеется, надо идти. Я провожу вас.

— Ни в коем случае! — Она бросила на меня взгляд, исполненный высокого достоинства.