– Хоффманн, я…

– Молчать.

– Может, мы…

– Молчать! Убью.

Трое надзирателей. Теперь они все рядом. Эти, которые во дворе… пройдет еще какое‑то время, прежде чем они окажутся здесь.

Он прокричал в пустой коридор:

– Стефан!

Еще раз.

– Стефан, Стефан!

Камера номер три.

– Сука‑стукач.

Истеричный голос резал слова и стены.

Стефан.

Всего в нескольких метрах, его и Хоффманна разделяет только запертая дверь.

– Тебе конец, сука‑стукач.

Хоффманн крепче прижал револьвер к глазу молодого охранника, оружие чуть скользнуло.

Жидкость, слезы, он плачет.

– Поменяетесь местами. Ты войдешь туда. В третью камеру.

Охранник не двигался с места. Как будто не слышал.

– Открывай и заходи! Это все, что от тебя надо. Открывай, мать твою!

Охранник механически вынул связку ключей, уронил на пол, поднял, долго поворачивал ключ. Дверь медленно заскользила, он двинулся в камеру.

– Стукачок. Со своими новыми приятелями.

– Меняйтесь местами. Ну!

– Крысеныш‑стукач. А, черт… что это у тебя за херня?

Стефан был гораздо выше и тяжелее Пита.

Он полностью заполнил дверной проем – темная тень с глумливой ухмылкой.

– Выходи!

Он не стал долго размышлять, ухмыльнулся, двинулся навстречу Питу – слишком быстро, слишком близко.

– Стой!

– А почему я должен стоять? Потому что один крысеныш приставил пистолет к голове какой‑то суки?

– Стой!

Стефан продолжал надвигаться на него, открытый рот, сухие губы, горячее дыхание, его лицо слишком близко, оно напирало, нападало.

– Ну стреляй. Будет у нас одним вертухаем меньше.

Когда большое тело оказалось прямо перед ним, Хоффманн уже ни о чем не думал. Он хотел захватить заложника и угрожать «Войтеку», а не тюремной охране, но недооценил опасность. Когда Стефан бросился к нему, мыслей не осталось никаких, только страх, который и был волей выжить. Пит оттолкнул охранника, навел дуло на глаза, в которых застыла ненависть, и выстрелил. Один‑единственный выстрел – и пуля сквозь зрачок, хрусталик, стекловидное тело вошла в мягкий мозг и остановилась там.

Стефан, ухмыляясь, сделал еще шаг. Казалось, с ним ничего не случилось, но вот он рухнул плашмя, и Хоффманн отодвинулся, чтобы Стефан не повалился на него, потом нагнулся, прижал дуло к другому глазу. Еще один выстрел.

На полу лежал мертвый человек.

Равномерный, упрямый барабанный грохот, потом эхо от выстрела – и вдруг внезапная тишина.

– Давай заходи.

Он кивнул одному из молодых в сторону открытой камеры, но старший, Якобсон, ответил:

– Хоффманн, слушай, мы должны…

– Я умру не сейчас.

Он изучал трех надзирателей, которые были ему нужны и которые ему мешали. Двое молодых и перепуганных, вот‑вот сорвутся. Пожилой, довольно спокойный, из тех, кто может вмешаться в происходящее. Такой не сломается.

– Заходи в камеру.

Металл в темный плачущий глаз, на расстоянии какого‑нибудь пальца.

– Входи!

Молодой охранник вошел в пустую камеру и сел на край железной кровати.

– Закрой! И запри!

Хоффманн бросил связку ключей Якобсону. Никаких слов, никаких фальшивых попыток наладить связь, выйти на контакт, цель которых – сбить с толку, создать видимость понимания, чувства.