Полясский возражал. Он считал, что мнение Тукалло может относиться исключительно к самым необразованным потребителям литературы. Настоящий любитель интересуется не только произведением, по и индивидуальностью автора, а ее он может узнать, лишь познакомившись со всеми произведениями автора.

По этой теме разгорелась дискуссия.

Тем временем Гого с Чумским организовали игру в бридж, в который здесь играли очень редко. Остальная компания разделилась на группки. Перед ужином пришли еще гости.

Тынецкий чувствовал себя несколько стесненно в этой среде, с которой до сих пор не был знаком. За столом он сидел между Залуцким и пани Иолантой, но был поглощен спором, происходившим между Тукалло и Кучиминьским, о значимости Ибсена. Тукалло утверждал, что, читая его, засыпал, но в то же время признавал за ним историческую позицию, мертвую. Кучиминьский, наоборот, что-то актуальное, считая, что этого автора нельзя сегодня играть по старинке.

Пани Иоланта обратилась к Тынецкому:

— Вы родственник Кейт?

— Да.

— Она восхитительна. Я на днях заканчиваю ее портрет и предсказываю себе на весеннем вернисаже большую победу. Вы редко бываете в Варшаве?

— Я живу в Велькопольске, а в последнее время много путешествовал.

— Вы богаты?

Тынецкий усмехнулся.

— Я не имею права жаловаться на материальные трудности. Почему вас это интересует?

— Как художника. Я присматриваюсь к вам и не могу определить ваш тип. Вы сложный человек.

— С точки зрения художника?

— Нет, вообще. Одно идет всегда в паре с другим.

— Если у меня будет возможность познакомиться с вами ближе, я постараюсь убедить вас, что принадлежу к весьма примитивным, простым и легкоузнаваемым натурам.

— Сомневаюсь, — покачала она головой. — У меня хорошая интуиция. Я чувствую вашу многогранность. В вас несколько совершенно разных существ, которых вы прячете, как в футляре, под своей внешностью.

— Вы заинтриговали меня. И каких же существ вы рассмотрели сквозь футляр?

— Прежде всего кого-то, удерживаемого на привязи, — говорила она, прищурив глаза, — кого-то очень пылкого, настоящую бурю, ураган страсти, кого-то, кто для ее удовлетворения готов погибнуть, убить, мир взорвать.

— О ком это вы говорите? — с интересом наклонилась к ней сидевшая вблизи Кейт.

— О вашем родственнике, точнее, об одной из скрытых его черт.

— Так глубоко скрытой, — рассмеялся Тынецкий, — что мне ничего неведомо об ее существовании. Наоборот, я всегда считал себя исключительно умеренным, если речь идет о сообразительности.

— Вовсе не о сообразительности я говорю, а о страстности. Страстные натуры никогда не бывают сообразительными. Эти черты характера нельзя смешивать. Я говорила о страсти, которая является силой, толкающей человека к желаемой цели. Такой целью может быть честно достигнутая власть, женитьба на любимой женщине или победа в соревнованиях. Так вот вы, несомненно, скрываете в себе пылкую страсть, и прошу извинить меня за искренность, но вы говорите неправду, утверждая, что ничего об этом не знаете.

— Если мне следует понимать это таким образом, — серьезно сказал Тынецкий, — то я не намерен возражать.

— Вот вы и согласились!

— Я, однако, не думал, что предпринимаю какие-то видимые для людей усилия, чтобы что-то скрывать.

— За вас это делает иное существо, удивительное и странное.

— Воплощение скромности? — пошутил он.