— Понятно, — спокойно кивнула головой Кейт. — Ты думаешь, что я пьян, да?

— Не считаю, что ты трезвый, — заметила она спокойно.

— Так вот я трезвый! Достаточно трезвый, чтобы сказать, что я думаю о тебе и о твоем ангельском высокомерии.

Кейт обратилась к нему с готовностью к примирению:

— Конечно, Гого, ты можешь, как всегда, угостить меня порцией грубостей, но подумай, нужно ли это, ведь тебе известно, что меня это не заденет, и знаешь также, что я не могу серьезно воспринимать то, что ты говоришь в таком состоянии. Ты лишь портишь себе нервы. Так зачем?

— Зачем?.. Зачем?! — громко расхохотался Гого. — Ты — потрясающа!.. Да потому что я уже задыхаюсь!

— От чего?

— От твоего высокомерия, зазнайства, от твоей идиотской самоуверенности, которая может довести до бешенства!

Топнув ногой, он швырнул шапку на пол.

— Послушай, Гого, — произнесла она ровным тоном. — Я всегда готова прислушаться к твоим замечаниям в соответствии с обязанностями жены и постараюсь учесть их в будущем. Однако прошу тебя не заставлять меня выслушивать эти замечания, когда ты делаешь их в такой грубой форме и когда ведешь себя подобным образом.

— Я — хам?.. Что?..

— Ты настроен поссориться и хочешь закатить сцену, которая закончится, как все предыдущие. И не себя, а тебя я хочу от этого уберечь.

— Советую больше заботиться о себе.

— У меня нет причин, Гого, потому что не меня оскорбляют и унижают такие вещи.

Его лицо исказила ирония.

— Естественно! Тебя из твоего поднебесья ничто не сможет стянуть до моего приземленного уровня! Мне следует перед тобой распластаться, бить, раболепствуя, поклоны и провозглашать здравицу?!

— Успокойся, Гого, и ложись отдохни сейчас, а поговорим после.

— К черту разговоры! — закричал он, грохнув кулаком по столу. — Мне не о чем с тобой говорить! Я хочу тебе сообщить, что с меня хватит! Понимаешь, хватит?! Я не собираюсь и дальше терпеть твои капризы!

Из кухни донесся стук входной двери: служанка вернулась из города.

Кейт сказала:

— Прошу тебя, Гого, не повышай голос.

— Это уж как мне понравится! Хочу кричать и буду кричать!

— Неужели тебе нужно, чтобы Марыня и все соседи…

— Какое мне дело до всех соседей! — еще громче закричал он. — Боишься, чтобы не узнали, что вместо молитв над твоим совершенством я могу кричать на тебя?

Она покачала головой.

— Ты не на меня кричишь, ты кричишь при мне.

— На тебя кричу! Именно на тебя, ты… ты… пустая кукла! Ты комедиантка, святоша!

— Постарайся взять себя в руки, — умоляющим тоном обратилась она.

— Ах, взять себя в руки? Еще никогда так прекрасно, как сейчас, я не владел собой. Мне бы хотелось, чтобы ты поняла, что я совершенно трезв, но решил, наконец, покончить со всем этим: твое самолюбие, твои капризы, беспочвенная сверхъестественность! Это же можно со смеху умереть, глядя на тебя! Вообразила себя чем-то неземным, ангельским, каким-то чудом! Если несколько дураков заигрывают с ней, подумала, что королева, а все остальные недостойны ее взгляда и должны замирать от счастья, когда их светлость соблаговолит одарить улыбкой!

Изо всей силы он подфутболил лежавшую на полу шапку и заорал:

— Ну не наглость ли это! Самое настоящее бесстыдство! Мания величия, доходящая до кретинизма! Смотришь на меня свысока, презираешь меня, а кто ты сама?! Примитивная женщина, как миллион других: те же руки, тот же живот, такая же пустая голова, в которой, как гвоздь, торчит мания величия, те же ноги и те же части тела, которые служат для размножения всем самкам: женщинам, кобылам, сучкам… Да, сучкам! Жрешь так же, как другие, и так же ходишь в сортир.