Сердце Кейт готово было вырваться наружу. Сомнений больше не оставалось.

Несмотря на все усилия, она играла невнимательно и плохо. Добродушный Гого посылал ей все более легкие мячи и, наконец, спросил:

— Кейт, что случилось?

В ответ она напряженно улыбнулась.

— Я не могу сегодня играть.

— Так давай оставим, но что с тобой? Ты плохо себя чувствуешь, королева моя?

В его голосе было столько любви и искреннего беспокойства, но Кейт молчала, борясь с мыслями.

«Да, — приняла, наконец, она решение. — Прежде всего я должна рассказать обо всем ему. Мне перед самой собой нужно быть честной».

— Касенька, драгоценная моя, — допытывался Гого, — тебя что-то беспокоит?

Она покачала головой.

— Это не беспокойство, Гого, это — трагедия.

Больше слов он испугался выражения ее глаз. Ему казалось, что он знал каждый оттенок и настроение этих любимых глаз, но сейчас разглядел в них что-то совершенно новое: боль, отчаяние, жалость.

— Ты пугаешь меня, Кейт, — произнес он тихо.

Гого понял, что произошло что-то ужасное. Воображение подсказывало самые невероятные ситуации. Вот через минуту самое дорогое в мире для него существо скажет, что любит кого-то другого или что кто-то соблазнил ее и она ждет ребенка… А, может, он уже есть и где-то спрятан…

Он чувствовал всю нелепость, всю гнусность своих домыслов и одновременно подсознательно понимал, что узнает нечто непредсказуемое и даже страшное.

Кейт отложила ракетку.

— Пойдем, — обратилась она к Гого. — Пойдем в парк. Я хочу с тобой поговорить.

— Хорошо. Только ответь мне на один вопрос: то, о чем ты хочешь мне сказать, касается тебя… твоих чувств, твоих планов?

— Нет, Гого, это касается тебя, а меня лишь косвенно.

Он с облегчением вздохнул и улыбнулся.

— Слава Богу! Так пошли.

Гого был уверен, что речь пойдет о каких-то сплетнях. Должно быть, вчера ей наговорили глупостей, возможно, о кассирше из Жуан-ле-Пинс. Но у него есть оправдание — тогда он не знал Кейт. По отношению к той девушке он был достаточно порядочен: платил ей алименты, и она могла жить в полном достатке. Да что там, могла и замуж еще выйти, а за ее истерику он не в ответе. Только глупость руководила ею, когда она выстрелила в ту итальянку. И по той же глупости она покончила с собой.

Они шли широкой липовой аллеей, но свернули влево, где под старым дубом стояла скамья. С давних времен дуб прозвали Маршалом Черного Пруда. Казалось, что с высокого берега он господствовал над огромным прудом, который неподвижной гладью лежал под ним. Пруд был очень глубокий и илистый, заросший старыми корнями и водорослями. Его не очищали умышленно, оставляя в полудиком состоянии. Впрочем, это было и нерентабельно из-за дна: рыбу, пойманную в нем, нельзя было употреблять в пищу, она пахла болотом.

Со скамейки под могучим дубом открывался чудесный вид на кущи старых берез и грабов на противоположной стороне и на обрывистый холм с белой часовенкой. Скамейка имела еще и те достоинства, что стояла вдалеке от посещаемых мест парка, и никто незамеченным не мог приблизиться к ней.

Они шли молча и, не нарушая молчания, сели. Лишь спустя какое-то время заговорила Кейт:

— Гого, ты должен мне пообещать, что рассказанное мною ты воспримешь спокойно.

— Можешь быть уверена, Кейт.

— Так вот, я начну с того, о чем я еще ни с кем не говорила. Ты — первый. Я верю тебе, но в данном случае не это важно. Просто это касается только тебя.

— Я слушаю, Кейт.

— Вчера вечером умерла Михалинка Зудрувна, и, как тебе известно, я присутствовала при ее кончине.