— Да, потому что ты должен был узнать первым.

На последнем слове она сделала ударение, но он этого не заметил.

— Конечно, первым. Первым и последним. Александр, разумеется, исходя из вполне понятных собственных интересов, не пискнет ни слова. Я тоже, уверяю тебя, не собираюсь этим хвастаться.

Он рассмеялся нервно и отрывисто.

Кейт взглянула на него с недоверием.

— Ты же не хочешь сказать, что смог бы уже сейчас осознанно присвоить то, что по праву принадлежит Матею?

Ее вопрос прозвучал довольно мягко, но он все-таки услышал в нем какие-то суровые нотки.

— О нет! Я не собираюсь его обижать. Он получит то, на что никогда в жизни не надеялся, о чем даже не мечтал. Я уступлю ему одну из усадеб, скажем, Скорохи. Как? Двадцать с лишним влук прекрасной земли. Для него это улыбка судьбы.

— Это может быть улыбкой для Матея, но не для графа Роджера Тынецкого, — ответила Кейт, твердо чеканя слова.

— Если ты считаешь, что этого мало, так я не скупой и добавлю ему еще что-нибудь.

— Да, ты весьма щедрый, только забываешь об одном, что щедрость твоя распространяется на чужое, ведь все это — его собственность.

— Уверяю тебя, что он просто не знал бы, что со всем этим делать, — сказал Гого с некоторым раздражением. — И так, пожалуй, обезумеет от счастья, когда получит Скорохи.

— Зная, что ему принадлежит все?

— Ба, но он же этого никогда не узнает.

Кейт встала. Голос ее слегка дрожал, когда она начала говорить.

— Роджер, я знаю, что ты сказал, не подумав, и только поэтому я по-прежнему тебя уважаю, ведь я всегда считала тебя порядочным и честным. И поверь мне, если бы я когда-нибудь узнала, что это не так, я бы почувствовала боль в сто раз сильнее, чем открытие того, что ты не граф Тынецкий. Это ничуть не умаляет твое достоинство, а вот непорядочность уничтожила бы тебя в глазах всех достойных людей. Мне хочется верить, что ты поступишь правильно. Я нисколько не сомневаюсь, что ты поступишь, как человек чести! Задумайся, смог ли бы ты, с твоей совестью и чувством собственного достоинства, прожить хотя бы час спокойно и с удовлетворением, зная, что, воспользовавшись чужой бедой, отнял чью-то фамилию, дом, и вообще все из-за его неосведомленности.

Взглянув ей в глаза, Гого опустил голову. Нервное возбуждение в нем угасло. Мускулы лица ослабели, и кожа как бы одрябла, точно тяжкий груз навалился на него. Он выглядел потерянным и измученным.

— Ты права, Кейт, — отозвался он тихим и каким-то бесцветным голосом, — ты права… Все кончено.

— Не думай, Гого, что я хочу взывать к твоей совести, знаю, что это не нужно. Ты сам все прекрасно понимаешь. Я старалась лишь ускорить в тебе осознание сложившейся ситуации.

— Да-да…

— Вот видишь, — продолжала она, снова садясь подле него, — поэтому я и не обмолвилась никому ни единым словом, даже тете Матильде. Мне хотелось отдать единственно верное решение в твои руки. Для меня было важно, чтобы ты не под чьим-то давлением, а по собственному желанию, обладая чувством собственного достоинства, мог быть в этой ситуации великодушным.

Он достал портсигар, но руки его дрожали, и содержимое рассыпалось.

— Черт побери, — процедил он сквозь зубы.

— Возьми себя в руки, Гого, — сказала Кейт спокойно, — ты же можешь.

— Да-да, но позволь мне подумать, позволь представить…

Сгорбившись, он сидел обхватив голову руками. Над чем же он хотел подумать?! Все уже было ясным и понятным.