|
Над чем же он хотел подумать?! Все уже было ясным и понятным. Со дня на день у него отнимут все, к чему он привык за двадцать восемь лет, что стало, что было с самого начала и до сегодняшнего разговора смыслом его существования, что было им самим. Это значило во сто крат больше его материальных потерь. Не один раз он задумывался над тем, что бы делал в случае какого-нибудь общественного переворота или какой-нибудь коммунистической революции в Польше. Возможно, был бы нищим, но все равно где-то в эмиграции не перестал бы быть графом Тынецким, перед которым открывались бы все двери лучших домов, не перестал бы быть собой, имел бы право ожидать помощи и поддержки от многих своих коллег и друзей, от людей своего круга. Впрочем, он никогда не морочил себе голову финансовыми проблемами в силу того, что никогда их не испытывал. Сейчас и с этой стороны перед ним разверзлась пропасть, в которой его воображение не могло найти ни одной точки опоры. Просто он должен был стать ничем, каким-то, смешно сказать, Матеем Зудрой, ба, чем-то менее приспособленным к жизни, чем прежний Матей Зудра…
Разумеется, ему придется отсюда уехать и все оставить: имение, замок, знакомых и женщину, которую считал своей матерью, которую любил, и другую, Кейт… Да, и ее, потому что не мог он надеяться, что она, Помянувна, захочет выйти замуж за какого-то Зудру. Придется отказаться и от нее. Эта мысль болью отозвалась в сердце. «Она меня не любит, она никогда меня не любила, — думал он. — Если бы любила, то не поверила бы этой… этой… Михалинке, не искала бы доказательства. Однако, — промелькнуло сомнение, — почему в таком случае она рассказала обо всем ему первому? Неужели она не понимала, что уничтожит его, что лишит смысла его будущую жизнь? Собственно, все ясно: ему не остается ничего иного, как пустить себе пулю в лоб. Эх, был еще один выход: умолять Кейт, чтобы молчала, убедить ее, но он знал точно, что это выше его сил. Просто у него не хватило бы смелости после услышанного выдавить из себя какую-нибудь просьбу, убеждение или предложение. Подумать только, что это она становится его палачом, только она, потому что единственная знает. Именно в ее руках его судьба… От нее одной зависит все». И вдруг где-то в глубинах его мозга, как горящий уголек, вспыхнула шальная мысль: «А если бы Кейт умерла… Пока успеет кому-нибудь рассказать… Если бы умерла сейчас, в эту минуту…» Лицо налилось кровью, сердце ответило лихорадочным тактом и, казалось, остановилось. «Да, бывает же внезапная смерть… Неосторожное обхождение с оружием… Может утонуть… Вот-вот, утонуть… Она говорила, что не умеет плавать, а здесь берег очень высокий. Один неосторожный шаг… достаточно неловко наклониться… Один… толчок… Люди далеко, крика не услышат… Несчастный случай, и никакого подозрения…» Кровь заливала его мозг, челюсти судорожно сжимались. «Вот выход, вот спасение. Иного нет». Он сидел без единого движения, даже дрожь прошла, только незаметно подняв глаза, внимательно присматривался к обрывистому берегу и черной глади пруда внизу. Гого чувствовал, как успокаивается пульс, что-то стынет в нем и крепнет. Холодеющий мозг и сухость в горле, жестко упирающиеся в колени локти, шелест осыпающихся листьев и легкий аромат духов Кейт. Внешний мир возвращался в его сознание отчетливо и ясно. Одновременно все, что его окружало, показалось Гого чужим, враждебным, ненавистным, совершенно отличным от того мира, в котором он жил, который считал созданным как бы специально для него. Он распрямился и зажег папиросу. Курил молча, взглядом измеряя расстояние от тропинки до края обрыва. Оно составляло менее полуметра, особенно на повороте. Это было наиболее подходящее место. Сама тропинка сужалась там, и человек, идущий сзади, одним толчком мог, не опасаясь каких-либо неожиданностей, столкнуть идущего впереди в пруд. |
