— Предупреждаю, что период перемирия я использую для укрепления оборонных фортификаций.

— У меня нет надежды завоевать их, как и вообще нет агрессивных намерений, — сказала она с улыбкой.

Наконец заговорил ее муж:

— Я обречен на нейтралитет. Много лет меня не было в стране, а, как вам известно, в чем я нисколько не сомневаюсь, за границей сложно найти польскую литературу. Только сейчас Кейт начнет образовывать меня в этом направлении.

Они обменялись еще несколькими общепринятыми фразами и расстались.

Полясский, войдя в свой номер, несколько минут стоял в задумчивости, пока не увидел в зеркале отражение собственного лица и не отметил, что глупо улыбается, и что галстук у него завязан плохо, и что мог бы тщательнее побриться.

Усевшись на диван, он закурил. Да, следовало признаться, что он еще не встречал в своей жизни столь привлекательной и интересной женщины. Еля Хорощанская, вероятно, может считаться своего рода феноменом, но эта просто изумляет. А что за голос! Он сконцентрировался, чтобы найти подходящее определение. Голос, наполненный звучанием, нет-нет, это слишком поверхностно. Голос гармоничный или, скорее, симфонический, звучание инструментального оркестра… Вообще эта женщина сочетает в себе с удивительной гармонией крайности: девушка, почти ребенок, но одновременно излучает зрелость, кажется, что жизнь не коснулась ее, а в ее взгляде читаются опыт и ум. Да и сам тип ее красоты — когда несоединимое слилось в удивительное, восхитительное, божественное.

Он позвонил и попросил принести чай. Воспользовавшись случаем, выпытал у горничной привычки соседей: в котором часу встают, выходят ли на прогулки и когда, принимают ли воздушные ванны и так далее. А еще он узнал, что они занимают двухкомнатный номер и что их фамилия звучит довольно странно: Зудра.

В постель он взял недавно изданную повесть Кучиминьского и лишь по той причине, что в ней просматривались эпохальные события в литературе. Полясский действительно любил его, даже признавал его талант и высокий интеллект, но всегда знал, что в этой похвале есть много преувеличения. Он собрался читать в надежде найти в этой повести подтверждение своего мнения.

Однако спустя четверть часа он отложил книжку, потому что был не в состоянии собраться с мыслями и устал продираться сквозь джунгли суждений автора. Он погасил свет, но уснуть не мог, что, собственно, и предвидел. За последние месяцы впервые он не пил за ужином. В Закопане он всегда переставал пить и только благодаря этому мог здесь интенсивно работать. Не без грусти подумал о Варшаве. Дьяволы уже, наверное, собираются «Под лютней». Тукалло, наверняка, с утра оттуда не выходил, а Збышек Хохля придет уже навеселе.

«Вот уж порадуются, — усмехнулся он, — я предчувствую, что всех собак на меня повесят».

Уснул он только под утро, но, отдохнувший, встал рано. Руки не дрожали, язык не был обложен, от головной боли и следа не осталось, только относительно редкий кашель, по-видимому, остатки варшавского. Позавтракал с аппетитом и ровно в девять был уже внизу. Ему не пришлось ждать долго. Пан Зудра с женой появились одетые и готовые к выходу. При дневном свете Кейт была еще прекраснее. Они поздоровались и сами предложили совместную прогулку.

В тот же вечер Полясский писал Ирвингу: «…разговор с ней — это просто постоянная электризация воображения, звучание ее голоса поддерживает все нервные окончания в состоянии вибрации. Одного взгляда на нее достаточно, чтобы возвыситься. Вся она воистину произведение искусства. Не веришь? Это не удивляет тебя? Я тоже не думал, что такое совершенство может существовать. Представь: волосы — лен, припорошенный золотом, глаза — сапфиры, в которых прячется два солнца, ноздри — севрский фарфор, губы, овал лица, руки, ноги — все являет собой какое-то неправдоподобное чудо.