— Я вовсе так не думаю, — она попыталась улыбнуться.

— Так вот, — он перевел дыхание, — поэтому я решил рассмотреть просьбу пана Зудры положительно. Речь идет, конечно, о долгах. Мне известно, что за квартиру вы не платите уже два месяца. Много ли еще таких задолженностей?

— Таких домашних, — ответила Кейт, опустив голову, — где-то около девятисот злотых, точнее, девятьсот сорок.

— А сколько еще долгов?

— Думаю, около двух тысяч злотых.

Он кивнул головой.

— Так вот, я оставлю тысячу злотых на покрытие домашних долгов, но только исключительно в ваше распоряжение. Я совершенно уверен, что если я попрошу, чтобы эти деньги ни на что иное не были потрачены, — подчеркнул он, — а вы это любезно пообещаете, у меня не будет сомнений на этот счет.

— Вы можете быть уверены, — ответила она тихо.

Он вынул из кармана и положил на стол несколько купюр. После затянувшегося молчания он начал говорить снова:

— Что касается личных долгов пана Зудры, я готов оплатить и их, хотя при одном условии, скорее, при двух: он не получит этих денег в руки. Я вышлю пану Гимлеру список долгов вместе с адресами кредиторов, и он отошлет им деньги, сообщая, что делает это по поручению пана Зудры. Выполнит это он, однако, только в том случае, если пан Зудра присоединит к списку обязательство под честное слово не делать больше никаких долгов. Еще хочу предупредить, что при невыполнении этого обязательства пенсия автоматически будет задержана. Я весьма сожалею, поверьте мне, что таким образом решаю этот вопрос, тем более, что это коснется и вас, но я уже оставил соответствующие распоряжения адвокату и, как я уже говорил, сейчас уезжаю, поэтому, пока проснется пан Зудра, ждать не могу.

— Я понимаю вас, — произнесла она едва слышно.

— Поверьте мне, что эти унизительные условия я предлагаю вовсе не потому, что питаю особую антипатию к пану Зудре и хочу ему отомстить. Избави Боже. Просто я уверен, что поступаю в ваших общих интересах. Я не скупой и у меня есть больше, чем я могу отдать. Вы знаете, меня не увлекает раздача денег. С их помощью я никому не хочу вкушать уважение, а потребности у меня скромные. Именно поэтому я не желаю, чтобы кто-то иной бессмысленно тратил деньги.

— Я понимаю вас, — повторила Кейт, не поднимая глаз.

Его сухой тон и эти жесткие менторские слова причинили ей почти физическую боль. И не по своей вине она вынуждена была терпеть эти унижения, выслушивать замечания и выговоры. Как же изменился этот человек! Раньше она любила его, когда он был незаметным Матеком. Под маской исполнительного и безупречного служаки она интуитивно чувствовала, как ей казалось, натуру впечатлительную, способную растрогаться и пожертвовать собой. В имении он был каким-то милым, удобным инструментом, которого знают и который заслуживает доверие, основанное не только на знакомстве, но и на уверенности, что внутренняя его ценность исключает какое бы то ни было разочарование.

Как же он изменился! Полученное состояние сделало его уверенным, черствым и жестким человеком, который, чувствуя свое материальное превосходство, диктовал, правда, не без основания и совершенно справедливо, унизительные условия. Он выглядел безразличным, беспощадным и одновременно великодушным, но какой ценой!

— Я не знаю, когда вернусь в страну, — продолжал он, не меняя тона, — планирую длительное путешествие и, по всей вероятности, задержусь подольше в некоторых городах Западной Европы. Сейчас я не могу оставить вам своих будущих адресов, но если вы захотите связаться со мной, отправьте письма адвокату Гимлеру, а он перешлет их мне.

Он сделал паузу и говорил дальше так, точно выучил все наизусть:

— Если обстоятельства сложатся таким образом, что вы не захотите жить в Варшаве, я очень вас прошу не забывать, что я ваш родственник и что для вас двери Прудов всегда открыты.