— Я никак не могу понять, о чем ты говоришь, — спокойно сказал Мушкат.

— О Ладе-Черском.

— Ты считаешь, что книга «Закрытая улица» не похожа на его прежние произведения?

— Разумеется.

— Значит, ты невнимательно читал мою статью.

— Более чем внимательно. Ты написал одни глупости, потому что у тебя все разложено по полочкам. Получаешь на рецензию книгу Лады. Ага, где он тут у меня, какой на нем ярлык. Что за свинство.

— Значит, по-твоему, я недостаточно похвалил его книгу?

— Я считаю, что речь в статье вовсе не о ней.

— С этим я не соглашусь, — после минутного колебания ответил Мушкат.

— Ты написал об авторе, изобразив его таким, каков он в твоем воображении, а паршивая улица имеет отношение к его образу, как пес к вязанке сена.

— Давай начистоту, книга тебе нравится?

— И да, и нет, но она нетрадиционная для Лады, во всяком случае, новая, захватывающая. Как рубеж. После юбилея! Ты что, не понимаешь этого?

— Возможно, ты прав. Вообще-то я упомянул об этом, но если говорить правду, то книга написана небрежно. Композиция перегружена, некоторые фрагменты разрослись так, что в их тени не видна суть, сплошные неологизмы. Например, этот визит на крахмальный завод.

Кучиминьский замахал руками.

— Приятель! Я не защищаю Ладу, а нападаю на тебя!

Разговор прервался с появлением Стронковского. Самый молодой в их компании, совсем недавно праздновали его совершеннолетие, он был любимцем всех без исключения. Необыкновенное обаяние и почти детская красота способствовали этому наравне с большим поэтическим талантом. После вчерашней вечеринки он выглядел жалко: оказалось, что совсем не ложился спать, а писал.

— Я сочинил очень хорошую вещь, знаю, что хорошая, потому что не мог сдержать слез. Дайте мне пива, а то умру.

— А, может, вермут? — спросил Залуцкий.

— Не знаю.

— Стихи? — заинтересовался Мушкат.

— Да, чудесные. Из-за слез не видел клавиатуры. Вскакиваю за платком, и пока добираюсь до шкафа, рождается новая рифма, яркий образ. Ура, открытие! А в голове карусель. Но почему у вас такие хмурые лица?

— Еще не пили, — прокомментировал Кучиминьский. — У тебя они с собой?

— Да, — он полез в карман.

— Нет-нет! Позднее. Сейчас не стоит.

— Ты прав, — согласился Мушкат. — Пусть подадут вначале ужин.

Когда Залуцкий делал заказ официанту, Стронковский вполголоса читал:

— «…и псалм медным шелестом шептали листья пальм…» Я нисколько не работал над этим, само изливалось, плакало из меня. Слова, как слезы… Какая гадость этот вермут, и как он воняет, черт возьми! Смотрите, идет Дрозд и ведет Трех Свинок. Что за идея?!

— В конце концов, они не помешают, — заметил Залуцкий.

— Нет, их нужно сплавить, иначе они испортят нам весь вечер, — скривился Кучиминьский.

— Целый курятник, — проворчал Мушкат.

Оказалось, что волнение было напрасным. Три Свинки объявили, что заскочили лишь на минутку, так как приглашены на частный прием.

Это были три сестры, симпатичные и кокетливые девушки Велерисские. Старшая уже занималась архитектурой, а младшие учились в Академии искусств, одна на факультете живописи, другая на факультете скульптуры.