Она повернулась и пошла вверх по лестнице. Эндрюс последовал за ней.

– А, вот и товарищ! – воскликнул старик, напирая изо всех сил на длинную рулевую балку. – Идите сюда и помогите мне.

Баржа была последней из ряда четырех судов, образовавших кривую линию в изгибе реки.

Эндрюс наполнил легкие сырым речным воздухом и навалился на руль рядом со стариком. Он стоял у руля, в то время как все другие спустились вниз обедать. Серебристая вода была испещрена бледно-зелеными пятнами. По обе стороны бежали голубовато-зеленые берега, поросшие молодыми тополями. Небо было блестящего серого цвета и все усеяно пятнами, как птичье яйцо. Вода шипела у руля. Все это успокаивало его, как глубокий сон. И, однако, все это казалось только завесой, скрывающей другой, реальный мир, в котором люди стояли бесконечными рядами и маршировали шагами одинаковой длины по засеянному полю, носили одинаковую одежду и одинаково раболепствовали перед одной и той же иерархией лакированных поясов и лакированных обмоток и фуражек с твердыми козырьками, имевших пребывание в обширных канцеляриях, набитых личными карточками и картонными каталогами, – мир, наполненный маршировкой, в котором холодные голоса произносят: «Научите его, как нужно отдавать честь!»

Ум Эндрюса, как запутавшаяся в тенетах птица, старался освободиться от этого видения. Он стал думать о столе в своей парижской комнате, с кипой нотной бумаги, и почувствовал, что ему не нужно ничего на свете, кроме возможности работать. Безразлично, что ожидает его, только бы он имел время соткать узор из спутанных обрывков музыкальных звуков, которые наполняли его, как кровь наполняет сосуды.

Он стоял, навалившись на руль, глядя на голубовато-зеленые тополя, проплывавшие мимо, отражавшиеся то тут, то там в зеркальной поверхности реки, чувствуя, как сырой, речной ветер играет его рваной рубашкой, – и без единой мысли в голове.

Через некоторое время старик вышел из каюты с покрасневшим лицом, пуская облака дыма из своей трубки.

– Ну, молодой человек, идите вниз есть, – сказал он.

Баржа была причалена к берегу в числе многих других барж. Позади него маленькая косматая собачонка свирепо лаяла на усатого ублюдка, стоявшего на берегу. Было почти темно, и сквозь перламутровый туман реки светились красные круги от огней в тавернах. Молодой месяц, окутанный дымкой, плыл позади тополей. В круг его безнадежных мыслей вкралось воспоминание о Малыше. Он продал «форд» за пятьсот франков, сошелся с человеком, укравшим поезд с амуницией, и хотел писать сценарии для итальянских фильмов. Никакая война не может так принизить человека, как все это. Эндрюс улыбнулся, глядя в черные воды реки. Странно, что Малыш, может быть, умер, а он, Джон Эндрюс, жив и свободен.

«Во имя Бога, будь же мужчиной», – сказал он самому себе и встал на ноги.

У дверей каюты Розалина играла с попугаем.

– Поцелуй меня, Коко, – говорила она разнеженным голосом, – только один маленький поцелуй. Только один маленький поцелуй для Розалины, бедной маленькой Розалины.

Попугай, которого Эндрюс едва мог различить в сумерках, наклонился к ней, распустил свои перья и издавал короткие клохчущие звуки.

Взгляд Розалины упал на Эндрюса.

– Ах, а я думала, что вы пошли пьянствовать со стариком! – воскликнула она.

– Нет, я оставался здесь.

– Вам нравится эта жизнь?

Розалина посадила попугая обратно на его жердочку; он раскачивался из стороны в сторону, протестующе крича: «Буржуа на фонари, черт возьми!» Они оба засмеялись.

– О, это, наверно, чудесная жизнь! Баржа кажется раем после армии.

– Но они хорошо платят вам, американцам?

– Семь франков в день.