– Наверное, енот или лиса, – сказал Брюс. Он шагнул к кусту, и они услышали, как что-то ускользнуло прочь.

– Странно думать, что на этом острове есть животные, – сказала Эбигейл, входя в домик.

– Почему?

– Потому что они застряли бы здесь. То есть как они вообще сюда попали? Птицы – это понятно, потому что они могут летать, но откуда взялись лисы?

– Они взялись от других лис. Тебе нужно, чтобы я это объяснил?

Внутри домика горел огонь в камине. Эбигейл подошла к скрытому холодильнику и достала бутылку размером с винную, которая оказалась местным пивом под названием «Кинг Титус».

– Выпьем на двоих? – спросила она.

– Конечно, – сказал Брюс, и они, потягивая темное пиво, стали играть в нарды, устроившись на диване у огня. Для Эбигейл это было самое близкое к нормальному состоянию с тех пор, как Эрик Ньюман подошел к ней в главном корпусе в ее первый вечер здесь. Сыграв четыре партии и выиграв по две каждый, они согласились лечь спать, хотя было еще рано.

Брюс уснул первым, свернувшись в позе эмбриона и глубоко дыша. Эбигейл лежала голая под одеялом, не в силах уснуть, думая обо всем, что произошло за последние несколько дней. Огонь угасал, но все еще отбрасывал мягкие мерцающие блики на стены и потолок и изредка потрескивал, нарушая гнетущую тишину домика. Эбигейл закрыла глаза, но обнаружила, что не устала. У нее был особый трюк, когда ей не спалось. Она не пересчитывала овец, но мысленно называла все постановки, которые могла вспомнить из истории театра «Боксгроув». Это почти всегда срабатывало. Пьесой, которая обычно первой приходила ей на ум, была «Смертельная ловушка». Затем она пробегала по оставшейся части сезона: «Венецианский купец», «Блаженный дух», «Убеждение», ранняя пьеса Ив Энслер и еще одна, которую Эбигейл не могла вспомнить. Она знала, что это точно не еще один Шекспир – они ставили только одного Шекспира за лето, – но затем вспомнила: на самом деле они ставили мюзикл «В лес». Это была редкая и неудачная попытка попробовать себя в музыкальной постановке – или, по крайней мере, к такому выводу пришли ее родители.

Эбигейл прошлась по нескольким другим сезонам и уже начала уставать; и в тот момент, когда она стала проваливаться в сон, до ее слуха донеслось нечто похожее на царапанье ветки по окну. Звук прекратился, и Эбигейл решила, что, наверное, ей просто почудилось; но как только она собралась снова заснуть, он возобновился.

Она выскользнула из кровати, натянула ночную рубашку, которая валялась скомканной на полу, и стянула со спинки стула халат. Огонь в очаге полностью погас, в домике было холодно и темно. Эбигейл подошла к окну, выходящему на открытую лужайку перед главным корпусом, и выглянула наружу. Ничего не увидев, подумала было, что это и впрямь раскачивалась на ветру ветка, но вдруг заметила фигуру, скорчившуюся среди низких кустарников, окружавших домик. Мельком увидев светлые волосы и бледную кожу, поняла: это Джилл. Она сидела на корточках. Луна на небе была почти полной, и Эбигейл разглядела на лице Джилл страх, о чем свидетельствовали широко раскрытые глаза и стиснутые зубы. Эбигейл помахала ей, но затем поняла: Джилл не сможет увидеть ее через окно. Поэтому она подошла к входной двери и осторожно, как можно тише, открыла ее. На улице было ветрено. Эбигейл ступила на порог. Полы ее халата поднял ветер.

– Джилл? – прошептала она и шагнула к кусту, в котором та пряталась. – Джилл, это Эбигейл.

Джилл встала и сделала шаг назад. На ней была длинная атласная ночная рубашка, то ли белая, то ли желтая. Справа, под мышкой, на рубашке темнело пятно; в лунном свете оно казалось черным.

– Ты поранилась? – спросила Эбигейл, и Джилл сделала еще один шаг назад, как будто не понимая, кто перед ней.