– Дорогая сестрица! – тихо заговорил Курбский. – Доверься мне! Сам Бог свел нас здесь, в Кракове. Ежели ты несчастна, то я сделаю все, чтобы выручить тебя.

Молодая девушка не отвечала, не оглянулась даже на него; но все тело ее затрепетало, голова поникла еще более, и Курбскому послышался всхлип.

– Ты плачешь, Марина? Стало быть, ты вправду несчастна? – продолжал он. – Скажи: ты идешь в монастырь не по своей охоте?

Девушка повернулась к нему лицом, быстро откинула черный флер – и он узнал и не узнавал в ней свою сестру Марину: за последние шесть лет, что они не видались, из совсем молоденькой, по семнадцатому году, панночки распустилась видная, гордая панна. Только в лице ее не было ни кровинки, в увлажненных глазах ее была написана ожесточенная скорбь.

– А ты теперь тоже католик? – выговорила она.

– Нет, я по-прежнему верен восточной церкви…

– Так отойди же от меня! Или нет, я сама уйду. Она опустила «квеф», приподнялась и хотела удалиться. Брат заступил ей дорогу.

– Дорогая моя! Сестрица моя милая! Выслушай брата… Ведь нам с тобой, по всей видимости, никогда уже на веку не встретиться. Кроме матушки, у нас с тобой был и родитель. Если он, живя меж католиков, до глубокой старости, до последнего издыхания упорно держался восточной церкви, то…

– Молчи! Не смей говорить мне ничего против нашей святой римской церкви! – запальчиво прервала его княжна Марина. – Ты забываешь, что ты в костеле, что всякое слово здесь против нашей веры – богохульство!

– Не буду, сестрица. Отыскал я тебя вовсе не с тем, чтобы отвратить тебя от твоей веры. Оба же мы молимся тому же Создателю, а как молимся, лишь бы молились истово, без утайки – для Него, Отца нашего Небесного, все одно: все мы – его дети. Узнал я, вишь, что отдают тебя в монастырь, и должен был спросить: не неволят ли тебя?

Княжна Марина со вздохом отвернулась и медлила с ответом.

– Значит, неволят! – воскликнул Курбский. – Я этого не допущу!

– Ты? – недоверчиво промолвила сестра и горько улыбнулась. – Тебя, баннита, матушка просто в дом не впустит, а узнает брат Николай – помилуй тебя Бог!

– Баннит я еще, правда, сестрица; но банницию с меня не нынче-завтра снимут: я здесь, в Кракове, не сам по себе, а с московским царевичем, при котором состою самым близким человеком.

– Да сам-то царевич кто такой? Слышала я…

– Теперь, милая, я попрошу тебя замолчать! – решительно перебил ее брат. – Я признаю его за царского сына и не дозволю против нею ни полуслова. Довольно с тебя, что он прибыл в Краков с согласия короля Сигизмунда, что король готов принять его и не отказывает ему в своей поддержке. Ты понимаешь, значит, что через своего царевича я мог бы многое для тебя сделать. Откройся мне: за что родные на тебя так осерчали, что осудили тебя на вечное заточение?

Нести горе свое одной стало молодой княжне, видно, невмоготу: с чувством непритворной благодарности глянула она в глаза брата и, как бы стыдясь предстоящего признания, тотчас снова потупилась.

– Неохота мне трогать память нашего покойного родителя, – тихо начала она.