По случаю субботы улицы были пусты, и до Машиного дома они долетели минут за десять.

- Я сегодня не тороплюсь. У меня допоздна заседание Совета директоров. Отчеты всякие, потом тайное голосование, счетная комиссия. Ну а по окончании, разумеется, банкет.

- Стало быть, Митя в качестве "полка прикрытия" сегодня не понадобится. Как он, кстати? Сто лет ни слуху ни духу.

- Нормально. Слушай, как хорошо, что ты о нем заговорила. А то я все забываю передать. Он сам тебе навязываться стесняется. Но уже давно просил сказать, чтобы ты помнила, что он все-таки врач. Там лекарства какие, уколы, мало ли что.

Маша не видела Митю уже полгода, с того самого кофепития на Тверской. Но часто вспоминала странную встречу, нелепый разговор и почему-то Митин шарф в турецких огурцах. Перед отпуском она бродила по рынку в поисках необходимого, по Надиным словам, вечернего туалета и вдруг увидела длинную юбку с таким же рисунком. Надюша была в восторге: "В Турцию в турецких огурцах! Молодец!" А Маше, по правде говоря, это даже в голову не пришло она просто захотела иметь ее как память о том дне и сама себе удивилась.

- Ну что, Машенька, пустишь чайку попить? - со смыслом сказал Володя. Будем учиться на телефоне кнопки нажимать.

Это был не вопрос, а утверждение. Ответа не требовалось. Володя как-то по-хозяйски притянул ее к себе, она отстранилась, будто уже открывает дверцу. Он деловито и внимательно запер машину. В замкнутом пространстве лифта Маше вдруг сделалось тесно и душно, но тут створки разъехались.

Когда Володя уехал, Маша полезла в шкаф, чтобы повесить нарядный костюм, и вдруг, уронив его на пол, впервые за долгое время горько и сладко заплакала, утирая слезы юбкой в турецких огурцах.

Балюня слабела день ото дня. Теперь она уже ела на придвинутом к кровати стуле. Нельзя сказать, что у нее не было аппетита, но все чаще она просила "чего-нибудь вкусненького" и неуклонно худела. Маша ужасалась: руки - кости, обтянутые кожей, как лапы у плохо ощипанных синеватых кур, и даже чуть выпуклые ногти-коготки слегка загнуты вовнутрь.

В издательстве на Машины частые отсутствия смотрели сквозь пальцы, работу она исправно делала, а по ее рассказам было ясно, что осталось недолго, поэтому начальству было приятно проявить благородство. Ей искренне сочувствовали, но фальшиво ободряли: "Радуйся, что на своих ногах". На что Маша, не умея скрыть раздражения, возражала: "Лучше бы лежала! А то ведь боишься оставить одну - неизвестно, что вдруг придет в голову".

И это было правдой. К счастью, на бульшую часть собственных фантазий у Балюни сил уже не было, и Маше приходилось выдерживать целые баталии. Поразительно, но она мгновенно забывала решительно все, кроме нелепых требований, которые настойчиво повторяла несколько дней кряду.

- Машенька, смотри, дерево высокое выросло, вся комната темная. Надо передвинуть шкаф в угол, будет светлее.

Резной дубовый шкаф за многие десятилетия прирос к своему месту, и лет двадцать назад, когда в доме меняли трубы, специально выгнули колено, чтобы его не трогать, и, если прижаться щекой к стене, и сейчас можно было разглядеть пережившие несколько ремонтов старомодные обои в почти добела выцветших васильках, так тщательно срисованных с натуры, что обои были бы вполне уместны в качестве наглядного пособия на уроке ботаники.

Целую неделю этот шкаф не сходил у Балюни с языка.