Но текст не исчез. Маша еще раз прочитала все целиком:

"Mne soobsсhili shto vchera skoropostizhno umer Mitja.

Pohorony v chetverg 9 chasov v Botkinskoj.

Nado pojti. Zhalko parnja".

Она поверила в реальность написанного только тогда, когда распечатала сообщение на принтере и смогла взять лист бумаги в руки. Почти телеграмма.

Вскоре пришел Володя. Он впервые позволил себе переступить порог ее кабинета. Дверь оставил открытой. Все это Маша отмечала машинально, не вдумываясь.

- Ну представляешь себе! Стало плохо прямо на операции. Сердце. А вроде никогда не жаловался. Кстати, пора мне к врачу сходить, месяца три кардиограмму не делал, а это после инфаркта недопустимо.

Маша вспомнила, как пугало Митю, что ему запретят оперировать и отправят "в таблицу указкой тыкать".

- Еще как жаловался, боялся только, что в клинике узнают и от операций отстранят.

- Допрыгался герой. Я за тобой заеду на служебной, по дороге с шофером цветы купим. Так что спускайся без двадцати девять. Досадно, что в четверг похороны, совещание в двенадцать. Ну хоть на вынос съездим. Да, жалко парня.

Володя ушел, а Маша с раздражением подумала: "Других слов у него, что ли, нет".

...В зале прощаний Боткинской больницы народу было пропасть. Володя поздоровался с кем-то из одноклассников, передал ей цветы, огромные белые розы. У гроба Машу вдруг зазнобило: Митя совершенно не изменился, как и бывает с внезапно умершими и не мучившимися людьми. Только волосы были зачесаны назад, это портило его лицо, и ей неудержимо захотелось причесать его, как при жизни. "Неужели здесь нет никого, кто мог бы это сделать?" Маша огляделась вокруг. Около гроба не было, как обычно, бросающихся в глаза родственников. "Кто все эти люди? - Она смотрела и смотрела вокруг. Неужели я самый близкий ему человек? А если бы тогда, на заснеженной аллее, я сказала "да", сейчас поправила бы ему волосы, встала бы у гроба, взялась за край..." Володя, крепко державший ее под руку, тянул в сторону, чтобы пропустить желающих украсить гроб своими гвоздиками и хризантемами. Не было ни горя, ни страха, только странное ощущение, что от нее чего-то ждут, а она не представляет себе - чего.

Володя все-таки отвел ее от гроба и, наклонившись, стал говорить вполголоса прямо в ухо:

- Близких родственников у него не было, какие-то троюродные. Но что странно, такой обаятельный человек, а нет убитой горем вдовы, и не видно скорбящей дамы сердца.

В это время из толпы вышел человек ("главный врач" - шепнул Володя), и начались речи: "врачующий скальпель", "возвращающие зрение руки", "золотое сердце". Коллеги, похоже, были искренни, но по-настоящему трогательны были бывшие пациенты. Неожиданно для нее слово взял Володя, сказал о школьной дружбе, проверенной десятилетиями, и почему-то это тоже звучало искренне.

В конце главный врач объявил, что здесь же, рядом в церкви будет отпевание, затем - похороны на Головинском кладбище и поминки в конференц-зале Глазной больницы.

Вынесли гроб и поставили на катафалк. Все вышли на улицу. Володя приличествующе вздохнул:

- Ну вот и проводили, как говорится, в последний путь. Что делать, все там будем. Пора на работу, Машенька.

Толпа медленно продвигалась вслед за Митей к церкви. Было что-то старомодно-щемящее в этой неспешной веренице людей.

- Я пойду на отпевание, - решительно сказала она.

Володя удивленно поднял брови, пожал плечами.

- Ладно. Я поехал в офис, а водитель за тобой вернется. Совещание, как всегда, ровно в двенадцать.

И ушел. Не попрощавшись.

Маша догнала процессию. Без Володи она почувствовала себя легко и свободно: ее никто не знал, и никто, кроме нее, не знал чего-то очень важного про Митю. Она могла теперь по-настоящему понять, что он больше никогда не позвонит и что последнего его настойчивого пожелания "Не меняйтесь!" она не исполнила.