Гордий понимал: поездка немного дала. Ну что показания Сурова и Долгова значат? Пусть они обвиняют Павлюка и Гузия. Докажешь, если нет тех в живых? Но и так хватит всего, - рассуждал он, наблюдая за Романовым. Если бы Романов только взялся! Не побоялся бы нового разбирательства. Говорил все то, что когда-то требовал и от него следователь Меломедов. Ведь было, конечно, было! Заставлял следователь и этого парня дудеть под свою дудку!

- Вы что же, - вдруг повернулся к Гордию всем корпусом Романов, - все думаете, что уговорите меня? Вам всего мало? Мало того, что я лишился всего?.. Из-за братика! Вы считаете меня круглым идиотом? Я пойду и стану вытягивать братика? Дудки! Я тоже боюсь. Боюсь. Боится моя мама, боится отец. Вы знаете, боятся и родители жены Дмитриевского. - Он всегда называл его Валей, теперь назвал по фамилии - как чужого, отторгнутого. - Я никому не верю так же, как, может, не верите и вы... Нам пудрили мозги. Нам говорили, говорили, говорили... И все это была, мягко говоря, неправда! Я и сам распространял неправду. Я верил, что ее нет, хотя она была налицо. Я потом, когда прошел по кругу, понял, что такое ад.

САН САНЫЧ. Он же - "Кайло", "Маныч-Сыч", "Дурдом", "Кайф".

30 лет. Из них - 15 в тюрьме. Имеет два убийства, три изнасилования, "Пахан" с пятилетним стажем. Звал первое время Романова "Ученый", затем "Сука".

Когда по амнистии Романов покидал камеру, "Кайло" долбанул:

- Сука буду, отомщу. Я вышки не хотел, чтобы его прибить.

Романов ответил:

- Заткнись! Выйдешь - убью.

...Через месяц Сан Саныча "распяли" свои же, заставили, наклонившись, работать с "шестеркой", к которому он был жесток и несправедлив.

Романов уже работал на заводе химическом, на химию прислали через полгода пятерых. Среди них - некто "Куколкуева". В нетрезвом виде в общаге зажал воспитательницу тетю Соню в красной комнате и собирался на спор ("штобы, шмакодявка, не вякала лозунги!") ее изнасиловать. На счастье тети Сони, в тот час пришел в заводскую библиотеку (она была в этом общежитии) Романов.

"Куколкуева" стал потом на колени и сказал:

- Браток, ты с Шурика снял аксельбанты! Прости меня, что я в карты проиграл и вынужденно полез к этой старухе! Дай мне, суке, по рогам!

- Значит, не поможешь? - спросил устало Гордий.

Романов смилостивился, сел рядом.

- Зачем?

- Как человеку.

- И как брату?

- И как брату.

- Так у нас заведено? Ведь верно? Дружба, помощь... Так гласит наш великий и мудрый строй... Это - гадость, прикрытая лозунгами! Я заработаю, да. Я буду ишачить. Но больше, больше... не пойду. Вся наша система мстительна. Теперь она отправила вас на пенсию. Потом они найдут повод упрятать вас в психушку, если вы станете снова и снова проникать туда, куда при нашем и новом строе проникать не требуется!

- Пусть упекут, - тихо сказал Гордий. - Но меня они не переделают. Поздно переделывать. Я одно знаю... Одно! Он не виноват. И вы были не виноваты.

- И что? От этого при нашем строе ни холодно, ни жарко!

- У них там тоже много ерунды, маэстро! Так тебя ныне зовут?

- То - у них. Мне на это плевать.

- Не собираешься улизнуть?

- Пока нет.

- С языками туго?

- Все в порядке с языками.

- Другая цель? Свалить старикана, который отказался от лучшего ученика, предал его, не защитил...

- Вы с характеристикой моей были знакомы. Так что - говорите...

- Но я угадал?

- Я не такой мстительный.

- Ты мстительный. И это так. В тюрьме ты победил местью. А здесь... Здесь...

- Вы, старикашки, зубами и руками держитесь за свои места.

- Но меня же вытурили.