|
Это некий собирательный образ, наша шуточка, мистификация. Поэтому я и сказал вам, что в нашей стране конкретно никто не властвует, есть некое количество людей, которое то увеличивается, то уменьшается, большая часть из них и не знает всех своих подельников, деньги делятся анонимно, через третьих, десятых, двадцатых лиц, найти их, вернее, нас, вычислить и поймать за руку практически невозможно и спрятаться от нас невозможно, поскольку мы везде. Если не в любом, то в большинстве, скажем, ЖЭКов, отделов кадров, паспортных столов — повсюду сидят наши маленькие Бамы. И вся эта борьба коммунистов с демократами — просто ширма, верхний срез реальности, на самом-то деле мы не боремся за победу, поскольку мы уже победили и сейчас лишь укрепляем свои позиции. Что там про сталинские времена говорят, мол, каждый третий — стукач! Сейчас к тому идет, что каждый первый будет так называемым стукачом, а попросту говоря, нашим работником. Причем сам даже не будет об этом подозревать. Это просто будет образ жизни, неафишированный, для всех одинаковый. Вот так-то. А вы вдруг решите сбежать. Да куда бежать, скажите на милость? Некуда! Вот Виталий решил убежать. Ну, скатертью дорога! Как он, интересно, думает спрятаться? Я, например, знаю, что сейчас он на своей машине едет в сторону Москвы. Так вот оставайтесь с нами, Александр Евгеньевич, у нас и с дружком своим бывшим посчитаетесь за обиду страшную. Сами-то ведь вы его не разыщете. Хоть и связи у вас, но он тоже не лыком шит, согласитесь? Ну ладно, будем считать, что мы договорились. Верно? — Звягин молча кивнул головой. Посмотрим, посмотрим, как дело пойдет. — Ну вот и хорошо. А теперь вас с товарищем капитаном, — он сделал паузу, — с товарищем капитаном вас отвезут домой, отдыхайте, вы ведь устали за ночь, так ведь? Вот-вот, приходите в норму, а завтра посмотрим, что у вас и у Виталия за подарочек для меня был приготовлен. Я вас больше не задерживаю. — Тон Якова Михайловича на последней фразе изменился, стал протокольно сухим, канцелярским.
В коридоре его ждала Таня. — Это ты товарищ капитан? — спросил Звягин, не глядя на нее. — Я. — Очень приятно. Ну, нам велено домой ехать. — Сашенька, не будь ты таким, ничего не случилось. Вернее, случилось, и я рада, что мы теперь совсем вместе. Мне так трудно было все эти годы… Провожатого на этот раз в машине не было. Бессловесный, безликий, неопределенного возраста шофер домчал их до самого дома. За пятьдесят минут езды ни Звягин, ни Таня не произнесли ни слова.
X
В первой половине дня на Дворцовой площади было спокойно. Как обычно, группки туристов обходили стороной нескольких фотографов-кооператоров, переминающихся под белыми широкими зонтиками с ноги на ногу. Те щелкали затворами и заставляли улыбаться смущающиеся парочки, прибывшие с культурной программой из провинции в последние дни лета и желавшие оставить память о посещении колыбели трех революций. Спокойным, уверенным шагом пересекали площадь иностранцы, по лицам которых было видно, что они здесь далеко не в первый раз и их уже не удивишь матрешками и деревянными Горбачевым, Сталинами и Ленинами, которые словно в почетном карауле стояли строем на столиках продавцов. Ближе к зданию Генерального штаба торчали из асфальта несколько столбов с баскетбольными корзинами, и петербургские отроки с азартом предавались любимому развлечению чернокожего населения Нью-Йорка и других крупных американских городов — стритболу. Шлепая тяжелым мячом по асфальту площади, они, казалось, были полностью поглощены игрой и не обращали на прохожих никакого внимания, но была в их движениях некая рисовка. Милиционеры лениво прогуливались парочками, посматривали по сторонам, работы для них не было — тишь да гладь была на Дворцовой. Бахнула пушка на Петропавловке. |
