— Леш, ты что, весь район здесь знаешь?

— Знаю. Я живу тут — как же не знать?

Витебский вокзал встретил их обычным гулом. Шарканье тысяч ног об асфальт перронов разносилось по гигантскому павильону, отражаясь от сводчатых металлических стен и потолка, эхом возвращаясь вниз. Люди кружили между железными колоннами в ожидании электричек, выстраивались в кривые короткие очереди у киосков с пирожками и газетами, курили, пили пиво, бродили вдоль книжных развалов с отсутствующими лицами. Внизу на улице было еще более суетно и тесно от рядов бабушек, торгующих сигаретами, грузчиков, вытаскивающих из автомашин непонятного назначения ящики и тут же загружающих их в другие машины. Десятки удивительно похожих друг на друга мужчин — все, как один, маленького роста, большинство в пиджаках, грязных, прорванных на локтях и спинах, с лицами, прорезанными глубокими и частыми морщинами, с бородами или щетиной, синяками и ссадинами — озабоченно сновали между торговцами и покупателями, подбирая пустые бутылки, прося закурить, выклянчивая сто, пятьсот, тысячу рублей. Настреляв определенную сумму, приобретали бутылку самой дешевой водки, ядовитой даже с виду, и исчезали в шевелящейся, дышащей и пульсирующей темной глубине вокзала.

«Порционные мужички, — подумала Катя. — Кто это сказал? Толстой или Лесков? Действительно порционные. Маленькие все такие, на один раз. На порцию. Как их жизнь прижала! Ничего не могут, не умеют… Выперли с работы, другую не найти — ведь это ж надо ходить, с людьми говорить, себя показывать. Годков ведь им уже каждому под пятьдесят, а то и выше… Так до смерти и будут теперь — подай, поднеси, подержи. И пиджаки их эти — почему они все в пиджаках? Остатки свадебных костюмов, должно быть. Откуда же еще? — не покупали ведь специально… Несчастные люди. А почему, собственно, несчастные? Не хотят ведь работать — лишь один из тысячи берется торговать газетами или идет грузчиком в кооператив. А там, глядишь, можно и подняться потихоньку. А остальные? Только глаза залить, больше ничего им не нужно. Мозгов уже совсем не осталось. А все равно жалко».

— Леш, тебе бомжей этих не жалко? Вокзальных?

Они миновали короткий переулок, вышли на Пионерскую площадь и медленно пошли по кривой дорожке, огибающей ТЮЗ — тракторообразное светло-серое здание.

Алексей не ответил. Он замолчал, как только они вышли из электрички. Всю дорогу от дома он шутил, рассказывал анекдоты, предлагал Кате выйти за него замуж, все это лилось безостановочно, легко и весело. На вокзале же он погрустнел и до сих пор не произнес ни единого слова.

Катя повернулась к нему:

— Леш, чего молчишь?

Лицо Алексея вдруг позеленело, он резко отвернулся, согнулся пополам, и его начало жутко рвать — с громкими стонами, хрипом, икотой, с утробным ревом, как демонстративно рвет актеров в кино.

Катя громко расхохоталась:

— Алешенька, какой ты чувствительный! Боже мой! Это у тебя на бомжей такая реакция?

Алексей поднял голову. Лицо его стало красным, он снял очки, достал платок и стал вытирать вспотевшее, с текущими слезами лицо. Выбросив платок на газон, он взял смеющуюся Катьку за руку, сделал несколько шагов и сел на траву, увлекая ее за собой.

— Катя, извини. Я все держался, думал, что все кончено, а сейчас что-то прихватило. Я не хотел — так уж получилось. Само как-то пошло.

— Леша, да что с тобой? Вчера какой-то невменяемый был, сегодня вот… Что, заболел, что ли? Или перепил?

Алексей посмотрел ей в глаза.

— Катя, я человека убил. Вернее, двоих.