|
Михаил Петрович медленно, покачиваясь и с трудом переставляя не слушающиеся ноги, вышел на кухню, открыл кран и подставил рот под холодную, с металлическим привкусом струю воды. Сделав несколько глотков, он застыл с открытым ртом, давая воде свободно выливаться из него в раковину, полоская воспаленный, распухший язык и десны. Потом засунул под кран голову и с минуту терпел ледяной холод в затылке. Когда ему показалось, что стало немного легче, он вернулся в комнату и сел на раскладушку. Кроме этой древней, с мятыми алюминиевыми трубками и прорванным выцветшим брезентом походной кровати и стола, в комнате не было ничего. Не было стульев, телевизора, не было шкафов, книг, картин. Не было холодильника, стола, кастрюль, сковородок, чайника на кухне. В прихожей не было вешалки, полочки для обуви. На подоконнике стояли четыре граненых столовских стакана, общепитовская же вилка торчала из поллитровой банки с застывшими жуткого, неживого цвета остатками «Борща украинского», что было обозначено на блеклой этикетке. Рядом с банкой на мятом газетном листе возвышалась гора плоских бело-серых окурков «Беломора» с редко торчащими желтыми цилиндриками сигаретных фильтров. Гора дала оползень, и значительная ее часть уже находилась на полу, и без того грязном, в темных липких пятнах и в пыли.
Михаил Петрович положил деньги, которые все это время сжимал в кулаке, на подоконник, запустил руку в кучу окурков, разворотив ее и сбросив на пол очередную порцию, нашел почти целую беломорину и снова отправился на кухню прикуривать от постоянно горевшей газовой конфорки. «Опять все просрал, — подумал он, усевшись на раскладушку и разглядывая пятидесятитысячную. — Что ж я за мудак? Два лимона. Надо было пять просить, этот мажор и пять бы дал. — Он мрачно посмотрел на загаженный подоконник. — Или самому нужно было все толкать потихонечку. Перетрусил я, а зря. На новых бандитов, конечно, выходить боязно — эти грохнут и не моргнут, а старые люди… Да, впрочем, кто из старых, кроме Виталия, мне поверит теперь? Для Виталия два лимона — тьфу! Отмазался, гад, от старого друга, а сколько он на этом заработает — не сосчитать. Мог бы и в долю взять». Папироса зашипела, и Михаил Петрович почувствовал во рту вкус горелой бумаги. Бросив потухший окурок на подоконник, он встал, взял деньги и вышел в прихожую. «Ладно, надо что-то делать. Сейчас срочно пивка, потом возьму бутылку и разберемся. Что-то надо делать», — тупо повторял он про себя, напяливая изношенные скороходовские ботинки, закрывая с трудом дверь на ключ и выходя на улицу. Яркий свет ослепил его, Михаила Петровича снова зашатало, затошнило, каждый шаг требовал полной концентрации и внимания, он медленно двигался вперед, но расстояние до торгового центра, казалось, не уменьшалось. «Три столба», — сосчитал он уличные фонари, стоящие вдоль дороги, и бесконечно долго шагал от одного к другому. Миновав последний, подбрел к ступенькам — пять ступенек вверх, он войдет в знакомое помещение, и все будет хорошо, все будет просто прекрасно, главное — не расслабляться и не паниковать. Он почувствовал, что теряет сознание, и, зажмурившись, почти бегом рванул вверх по лестнице. Перед стойкой толпилось несколько человек — Семен, высоченный дядька, ровесник Михаила Петровича, но выглядевший и чувствовавший себя не в пример лучше, стоял первым. Семен был одет в нейлоновый спортивный костюм, обтягивающий его огромный живот, мощные ляжки и шары бицепсов. Бритая наголо голова Семена росла прямо из необъятных плеч. Он улыбался, шутил со стоящими за ним двумя заморышами-мужичонками, «волчившими» на «Ленфильме», то есть работающими без оформления грузчиками на день. Мужичонки подобострастно хихикали, с нетерпением поглядывали искоса на две пятилитровые банки, медленно наполняющиеся мутным пивом из спаренных блестящих кранов. |
