— Петрович, здорово! — заблестел зубами Семен, — Ой-ой-ой, завязывать пора, Петрович, не пущу без очереди, ха-ха, не пущу! Совсем ты неживой, ха-ха.

Михаил Петрович молча смотрел в пол. Голос Семена уходил дальше и дальше, смысл слов почти не улавливался.

— Две. — Он положил деньги рядом с банками Семена.

— Серега, ладно, налей ему парочку. И мне тоже, — милостиво приказал Семен хозяину пивных кранов. — Завязывай, Петрович, сдохнешь ведь. Нельзя же так пить. Сколько дней-то уже?

— Сейчас, Сеня, подожди, подожди. — Михаил Петрович неловко взял кружки и, чувствуя, как трясти начинает не только руки, а уже все тело, понес их к одному из высоких круглых столиков. Поставив, вернее, почти уронив их на столешницу, он схватил одну кружку двумя руками и, проливая пиво на грудь, стал судорожно глотать.

— Сдача вот твоя, — сказал подошедший Семен, бросив на стол четыре десятки и несколько скомканных мелких бумажек. — Чего ты скис, Петрович? Делом займись, пропадешь ведь.

— Не пропаду, Сеня, не пропаду. Есть у меня наколка одна, хорошее дело, денежное. Не пропаду. — Голос Михаила Петровича дрожал по-прежнему, но сознание возвращалось, голова прояснялась и появлялось ощущение причастности к окружающему миру — ноги начинали чувствовать пол, руки из ватных становились живыми и относительно послушными. — Повторим? — Он посмотрел на Семена посветлевшими глазами.

— Опять разгоняешься? Иди отдохни, Миша. Ты в зеркало-то на себя смотрел сегодня? Чистый труп. Хорошо тебе.

— Как хочешь, как хочешь. А я тебе дело предложить хотел. Хорошо подняться можно.

— Подняться надо тебе, Миша, фиг ли ты в жопе такой сидишь? Пить бросай, сразу поднимешься. Дел сейчас навалом, работы навалом. Приведешь себя в порядок, ты ж умный мужик, е-мое…

— Сейчас, я парочку еще возьму… Не спорь, не спорь со мной, я свой организм знаю. Еще парочку, и все — завязываю. А то до дома не дойду. — Михаил Петрович, повеселев, направился к прилавку. — Мужики, мужики, мне повторить, — полез он в густевшую с приближением полудня толпу.

Семен ушел, забрав с собой свои десять литров, и с ним покинула Михаила Петровича появившаяся было после четырех кружек пива обычная легкомысленность и беспечность. Он не отвечал на замечания случайных соседей по столу, не смеялся, как водится, над простецкими анекдотами, молча пил, поглядывая по сторонам, и, к, собственному удивлению, не пьянел. Это неожиданно его порадовало. Он поставил на стол недопитую кружку и вышел на улицу. Что-то зрело в его голове, он уже смутно понимал, что именно, но боялся спугнуть, сформулировать мысль раньше времени, назвать ее неправильно и превратить в пошлость, в смешную глупость. Кашин бережно нес ее в себе, создав некий мягкий кокон, в котором она из нежной неоформившейся субстанции превращалась постепенно в твердое, увесистое убеждение, ощутимое физически. «Мысль — материальна», — вдруг вспомнил Михаил Петрович.

Он взял в ларьке бутылку водки, вернулся домой уверенным шагом и, сев на раскладушку, позволил наконец распиравшей его мысли полностью овладеть сознанием. «Бросаю пить, — произнес он вслух и сам удивился сказанному. — Мне пятьдесят лет. Связей — половина города. Все можно поправить. Не совсем же идиот. Оденусь поприличней — это главное. Нет, главное — Виталий. Начать нужно с него. Пусть берет в долю. Не сможет он мне отказать. Скажу — завязал, дела мы с ним хорошие делали, можно и продолжить. Я его никогда не подводил».

Он посмотрел на украшающую подоконник бутылку.