В конце концов, некий инстинкт вывел Васька к лежке.

Лежка заменяла у бездомной братии личные квартиры. Под это нехитрое определение подходили как ветхие шалаши со стенами из рваного брезента и полиэтилена или хибары из бревен пополам с фанерными щитами, так и комфортабельные апартаменты на семерых в канализации с паровым отоплением.

Личная лежка Васька представляла собой промежуточный вариант: это был наполовину раскуроченный ржавый контейнер, из тех, что служат для транспортировки грузов морем. Часть крыши Васильева дворца отсутствовала, что позволяло в зимние, морозные дни разводить костер, не боясь отравиться при этом дымом. Двери контейнера тоже отсутствовали, и были заменены подобием ширмы из мешковины и ломкого от времени полиэтилена. Там, где крыша сохранилась (заботливо обработанная новым хозяином на предмет протечек), было темновато, но уютно, и обреталась целая гора источающего неприятные ароматы тряпья. Здесь же лежала кипа газет (местное издание с 1995 по 1999 годы — размокшие и нечитаемые) и складной туристический стул без сиденья, найденный на все той же свалке.

Еще сюда забредали крысы. Они таскали объедки от костерка, рылись и шебаршились в тряпье. Иногда Васек застигал их и безжалостно убивал, справедливо считая голохвостых грызунов не хуже любой другой закуски.

Самое главное были припрятано в тайнике: там, где ржавый пол контейнера провалился, и открыл внушительную нишу, идеально подходящую под тайное ухоронище. В свое время бомж Васек даже вырыл небольшой погреб, в котором при необходимости можно было поместиться и самому.

Сейчас, летом, здесь было почти пусто. Лишь валялся закопченный эмалированный чайник (предмет ценности по причине полной своей исправности), пара кирзовых сапог, стыренных давеча на стройке в Верхнем городе, и самое главное, составляющее жизненное кредо Васька, можно сказать, его тотем: почти полная бутылка «Мелочной» — некачественной и мутной водки по двадцать пять рублей за поллитровку.

Надо сказать, это все, что осталось после вчерашней попойки с Витьком. Увидев вожделенный сосуд, Василий почувствовал слабый укол совести (Витек больше не разделит с ним трапезу) и куда более сильное удовлетворение (Васек выпьет все сам).

Что он и сделал, потому что момент требовал. Плотно задернув пыльную и в пятнах штору, он поднял бутылку и стал поспешно опорожнять ее из горла. От водки мощно шибало сивухой, из глаз его катились горючие слезы, рот искривился, но это было самое то. Лейся родная, да побольше, пусть даже вся, лишь бы заглушить, выбить из памяти, как Витек соприкасается со своим ожившим отражением. Как начинает в нем растворяться. Лейся паленая гадость, и, может быть, с утра все покажется не таким уж и страшным.

Может быть, с утра это покажется сном.

Может быть, белой горячкой. Василий был согласен и на это, пусть это опасный симптом, пусть это значит, что он допился, лишь бы только это не было правдой.

— Не было! — твердо сказал Васек, ощущая, как мир привычно плывет и наполняется отупляющей благостью, — не было… — это уже не так твердо.

Он перевел дух, ощущая, как в желудке плещется буйное тепло. Потом запрокинул голову к небесам (роль которых исполняла в данный момент изъеденная ржой крыша) и заорал громогласно:

— НЕ БЫЛО!!! НЕ БЫ-ЛО!

Его крик слышали многие. Двое одиноких прохожих, каждый из которых возвращался к себе домой заполночь, вздрогнули синхронно (хотя шли по параллельным улицам и друг друга не видели), оглянулись и, втянув голову в плечи, поспешили скорей к своим жилищам, где, как известно, уютно, тепло и вообще крепость.

А тот, которого якобы не было, даже не дрогнул. Он, напротив, широко и дружелюбно улыбнулся окружающей ночи, а потом направился прямо на голос.

Спиртное на пустой желудок и стресс подействовали сразу и с оглушительной силой: исторгнув свой вопль, Васек минуту приплясывал на месте, прихлебывая горячительное из горла, а потом ноги его зацепились одна за другую, и он тяжело рухнул на тряпье.