Голубь решил, что насмотрелся, снялся с шеста и полетел, заполошно хлопая крыльями, в сторону улицы. Где он добывает пропитание, думать не хотелось, но птица не выглядела очень уж худой.

Могилу Николая Васютко забросали землей, а сверху водрузили деревянную лавочку, взятую неподалеку. Имя Стрый вырезал на рябине, как раз под древними инициалами, проставил даты, на секунду замявшись на числе. Подумав, ограничился месяцем.

Постояли еще, а потом ушли прочь, оставив позади верного слугу Плащевика, который, оказалось, верен еще и настоящей дружбе — качество, редко встречающееся в наши дни. Остальных убитых оставили валяться под открытым небом. Сочувствия не было ни в ком.

— Стойте! — сказал Дивер, приостановившись, — это все?

На него взглянули с удивлением.

— Одного из них не хватает. Вон там он лежал!

— Дивер, брось! — сказал Степан, — даже если не убили кого, на улице холод, дождь, вот-вот снег пойдет. Все одно перекинутся от окочурки.

Дивер только мотнул головой.

Известие о гибели Плащевика Стрый воспринял спокойно, сказав, что он предчувствовал нечто подобное. Зато остальные с интересом выслушали рассказ Севрюка об этой непонятной твари из плененного «Сааба».

— Что-то у него не вышло, — сказал Мартиков, — его армию разбили, он сам покинул город.

— Он сильно рассчитывал на тебя, — произнес Стрый.

Мартиков только качнул головой. О буре, творящейся у него в душе, он никому не рассказывал. Ни к чему им знать, как легко потерять человечность.

Когда уже окончательно стемнело и наступила ночь — темная и морозная, а в печурке-буржуйке растопили огонь, который вяло пытался разгонять тьму, Дивер принес найденные в «Саабе» вещи и показал их Стрыю.

— Я знаю, — сказал Стрый, — откуда это.

Нож он взял, немного подержал в руках, поднес к дверце печурки, чтобы на лезвии заиграли багровые блики. Тени прыгали по металлу, руны извивались, словно дюжина крошечных змей.

— Это наше табельное оружие, — произнес Малахов, — но не только. Еще это символ. Когти.

— Когти? Но зачем, — спросил Влад.

Стрый качнул головой, пожал плечами, а из дальнего угла пустой комнаты ответил Никита, который до этого времени пребывал в некотором подобии транса:

— Потому. У них когти. Значит и у их слуг тоже должны быть когти.

Влад глянул на нож неприязненно, как на мертвую змею, что уже не может укусить, но гадостна одним своим видом.

— А это… — Стрый покачал ключами с химерой. — Это ключи от одного из складов Босха. Это в районе Покаянной… секретка, мы там брали оружие. А на этой бумажке шифр от кодового замка.

— А что на складе?

— Оружие, броники, дизтопливо, да там много чего есть…

— Ясно, — сказал Дивер, — завтра идем.

Все пожали плечами — завтра, так завтра.

Всю ночь Владу снился Евлампий Хоноров, запертый в вечной тьме и отчаянно пытающийся найти оттуда дорогу в цветущий, играющий красками мир.

Назавтра похода не получилось, потому что той же ночью началась проблема с Мартиковым, за её решением и прошли два последующих дня. В результате город обзавелся еще одним волком, от призрачного вида которого шарахались даже бывалые, закаленные в боях за правду курьеры, а Влад и спутники получили нового Мартикова, который во всех отношениях был лучше, чем прежний. Павел Константинович и сам почувствовал перемену в отношениях — больше от него никто не шарахался, и лунными ночами больше никто не нес безмолвную вахту над его постелью, готовый при малейшем всхрипе бежать бить тревогу: Мартиков снова озверел, того и гляди всех покусает!

На третий день пошел снег и словно отмерил начало новой эпохи.