На эти прогулки меня брали с собой, и я ела мороженое где-нибудь в сторонке, пока мой отец кричал «зиг хайль» и «толкал речи» на своем псевдонемецком. Он был невероятно притягателен. Мне в мои семь лет легко было понять, почему в Адольфа постоянно влюблялись женщины, даже такие красивые, как Ева Браун. Я видела ее фото в книге. Ева Браун, конечно, не могла быть моей мамой, хоть и была женой Гитлера, потому что она умерла слишком давно.

    Мне нравилась ее прическа. Я хотела сделать себе такую же, но отец считал, что это рано. «Вот перейдешь в седьмой класс – тогда и подстрижешься, а пока изволь носить косички», – говорил он строго.

    Седьмой класс! А я – в первом. Да я, может быть, не доживу до седьмого. Это же целую вечность ждать.

    Но я подчинялась Адольфу, потому что он лучше знал, как надо. Боже ты мой, он такие сражения выигрывал! И столько всего для страны сделал, заводы там, хорошая получка для всех. И столько людей его обожало.

    «Ты ведь хочешь угодить Адольфу?» – спросил меня отец напоследок.

    Я молча кивнула. Ничего я не хотела так сильно, как угодить Адольфу!

    Поэтому, отправляясь с отцом на Невский, я заплетала свои тощие косички и смирнехонько ела мороженое, пока мой отец расхаживал возле Гостиного Двора и выкрикивал в толпу:

    – Аш кхезг айнс-цвай доннерветтер киндершлоссе! Хайль зиг!

    Это звучало устрашающе, и вместе с тем невозможно было оторваться.

    – Какая гадость, – сказала одна тетенька. На ней было сатиновое платье, совсем новое, со складками, – наверное, только что купила, вытащила из пакета и сразу же в туалете переоделась.

    Я откусила большой кусок от своего мороженого и посмотрела на эту тетку внимательнее. Адольф говорил, что врагов следует изучать.

    – А ты, девочка, что здесь делаешь? Где твои родители? – обратилась она ко мне.

    Я пожала плечами. Дочь Адольфа не станет разговаривать с какой-то мятой женщиной.

    Но она уже решилась взять надо мной покровительство.

    – Ты что, потерялась?

    – Я здесь с папой, – сказала я, чтобы она только отстала.

    – И где же твой папа?

    – Здесь.

    – Послушай, я дам тебе конфетку. Если ты потеряла папу, давай попробуем его найти. Ты знаешь номер телефона?

    – Папа купит мне миллион конфеток, – сказала я. – Он артист.

    Она пристально посмотрела на меня сверху вниз.

    – Артист?

    – Да, – сказала я. – Он выступает.

    Она перевела взгляд с меня на Адольфа Гитлера.

    – Это… – пробормотала она. Ее губы зашлепали, как две жабы.

    – Как не стыдно! – прошипела она. – Вы в Ленинграде живете!

    – Это тебе стыдно – к маленьким приставать! – завопила я.

    Она сказала:

    – Яблоко от яблони недалеко падает.

    И ушла, полная презрения.

    Я плюнула ей вслед и разрыдалась.

    * * *

    Выступления на Невском были чреваты неожиданными встречами. Однажды, когда Берия обсуждал с уличными коммунистами события в Тбилиси и, удачно имитируя грузинский акцент, рассуждал про саперные лопатки, которыми убивали женщин и детей, мой отец на другой стороне Гостиного Двора фотографировался со смущенными пьяненькими иностранцами.