Я плюнула ей вслед и разрыдалась.

    * * *

    Выступления на Невском были чреваты неожиданными встречами. Однажды, когда Берия обсуждал с уличными коммунистами события в Тбилиси и, удачно имитируя грузинский акцент, рассуждал про саперные лопатки, которыми убивали женщин и детей, мой отец на другой стороне Гостиного Двора фотографировался со смущенными пьяненькими иностранцами. Один из них по-английски пытался объяснить моему отцу, что у него на родине подобная шутка может закончиться штрафом, а то и потерей работы. «Это может быть расценено как признание в симпатиях к фашизму, что неприемлемо. У нас – полная свобода, но… у вас больше свободы. У вас можно изъявлять любые симпатии. Это – неслыханно в России. Ура Горбачев!»

    Отец отвечал «хайль Гитлер» и «ура Горбачев», а также «Сталин капут» и показывал в сторону Берии. Иностранцы смеялись и совали ему доллары.

    И тут из метро вышел некий человек. Несколько минут он смотрел на моего отца, окруженного мужчинами в шортах, с блестящими браслетками часов на волосатых руках, а затем вдруг с диким криком кинулся к нему.

    Он вцепился моему отцу в пиджак и начал срывать его с плеч.

    – Самозванец! – неистово вопил этот человек. – Отдай!

    Иностранцы опешили и отошли в сторонку, но не уходили, а вместо этого вынули камеры и начали фотографировать драку. Отец вынужден был отбиваться. Он сжал кулак и быстрым, точным движением расквасил напавшему нос.

    Тот отпрыгнул, заливаясь кровью, и ошарашенно уставился на отца.

    Адольф посмотрел на него сочувственно, как на сумасшедшего:

    – Извините.

    – Ты!.. – задохнулся незнакомец.

    К месту происшествия уже спешил Годунов. Он шел своей танцующей походкой, и я сразу поняла, что сейчас все уладится.

    Годунов озабоченно глянул на Адольфа.

    – С тобой все в порядке, Степаныч?

    Адольф кивнул и отошел в сторону. Иностранцы посмеялись, подошли, хлопнули его по плечу, вручили еще две мятые долларовые бумажки и удалились по Невскому, шумно переговариваясь на ходу.

    Когда Адольф вернулся к Годунову, тот стоял перед напавшим и качал головой.

    – Мы же с тобой, кажется, договорились. Что же ты, Дмитрич, и себя позоришь, и меня?

    – Взял на мое место сопляка! – пыхтел Дмитрич, тщетно унимая кровь.

    – Голову задери, вот так, – хлопотал Годунов. – Стыда не оберешься. Пожилой человек, а такие вещи устраиваешь.

    – Он не Адольф, – сказал Дмитрич с ненавистью. – Это я – Адольф.

    – Ты уже старый для Адольфа, – ответил Годунов. – Я же объяснял тебе. Да?

    Дмитрич вырвался из его заботливых рук и, брызгаясь кровью, заорал:

    – А плевал я на то, что ты там объяснял! С работы меня выкинул, куска хлеба лишил! У меня, между прочим, удостоверение есть блокадное, а ты!..

    – Побойся бога, Дмитрич, ты пенсию от государства получаешь.

    – Ага, пенсию! Получаю! Околеть на такую пенсию!

    Он махнул рукой и, кособочась на бегу, быстро засеменил в сторону подземного перехода. Скоро подземелье совершенно его поглотило.

    Отец несколько раз сильно моргнул. Годунов протянул ему платок:

    – Руки оботри.