|
По выражению его лица я ничего не могу определить, не знаю даже, скажет ли он мне правду. Вдруг ни с того ни с сего он начинает говорить - сперва бессвязно, потом яснее, отчетливее и определеннее. Когда он вошел, Ирен была в халате. На комоде стояло ведерко с шампанским. В номере - полутьма и приятный звук ее голоса. Карл подробно рассказывает мне о номере, о шампанском, о том, как гарсон его открыл, как хлопнула пробка, как шуршал халат Ирен, когда она подошла к нему поздороваться, - словом, обо всем, кроме того, что меня интересует. Я не знаю, верить Карлу или нет, особенно после всех этих писем, которые мы стряпали. Я даже не знаю, верить ли своим ушам, потому что он говорит совершенно невероятные вещи. Он улыбается все время, как маленький розовый клоп, который до отвала напился крови. В десять Ирен лежит на диване и держит в руках свои груди. Так он мне это рассказывает - в час по чайной ложке. В одиннадцать все было решено: они вместе бeгут на Борнео. К чертовой матери мужа, она его никогда не любила. Она никогда не написала бы первого письма, если бы ее муж не был пороховницей без пороха. И тут наконец Карл стал рассказывать мне со всеми подробностями, что произошло потом. Он наклонился и поцеловал ее груди, а после этих страстных поцелуев он запихнул их обратно в корсаж или как это там называется. И потом - еще бокал шампанского. Около полуночи приходит гарсон с пивом и бутербродами с икрой. Все это время Карлу, по его словам, до смерти хотелось писать. Один раз у него была эрекция. Но потом пропала. Мочевой пузырь мог лопнуть в любую минуту, но этот мудак Карл решил, что должен быть джентльменом. В половине второго ночи Ирен хочет заказать экипаж и ехать кататься в Булонский лес. А у него в голове только одна мысль - как бы пописать. "Я люблю вас... обожаю, - говорит он. - Я поеду с вами хоть на край света - в Сингапур, в Стамбул, в Гонолулу, но... сейчас я должен бежать... уже поздно..." - Но ты можешь что-то о ней сказать - или это все гнусная ложь? - Постой... - говорит он. - Погоди... дай подумать. Нет, она не красивая. В этом я сейчас уверен. Я припоминаю... седой локон на лбу... Но это не беда, я почти забыл... А вот руки... такие худые... такие худые и тонкие... - Он начинает ходит взад и вперед по комнате и вдруг останавливается как вкопанный. - Если б только она была лет на десять моложе! - восклицает он. - Если б она была моложе лет на десять, я б наплевал и на седой локон и на тощие руки. Но она стара, понимаешь, стара. У такой бабы каждый год идет за десять. Через год она будет старше не на год, а на десять лет! Через два - на двадцать. А я еще буду молод по меньшей мере лет пять... Я обещал зайти к ней во вторник, около пяти. Вот это уже будет по-настоящему плохо. У нее морщины, а они гораздо заметнее при солнечном свете. Наверное, она хочет, чтобы я употребил ее во вторник. Но пойми, употреблять такую бабу при дневном свете - это просто катастрофа. Особенно в таком отеле... Вечером в выходной еще куда ни шло... Но во вторник я работаю. И потом я обещал написать ей письмо до вторника... Как я могу теперь ей писать? Мне нечего сказать. Вот идиотское положение! Ах, если б она была ну хоть немного моложе... Как ты думаешь, ехать мне с ней... на Борнео или куда она там хочет меня везти? Но что я буду делать с этой богатой курвой на руках? Я не умею стрелять, я боюсь ружей и всяких таких вещей. |
