Она закрыла глаза, сдерживая слезы. Два с половиной года пролетело со времени несчастья, превратившего ее в калеку, не способную самостоятельно передвигаться на ногах. Доктора уверяли, что это чисто физиологические явления, нет никаких органических поражений, и она могла бы ходить, если бы только хорошенько постаралась. Грешно, считали они, что она не делает должных усилий, чтобы встать с кресла. Грешно и малодушно. Ведь она не погибла, как Сюзи, она жива.

Мэгги разразилась рыданиями. Слезы градом катились из глаз. Тупые врачи! Неужто они думают, что ей нравится оставаться в ненавистном кресле?! Да разве она не пошла бы, если б могла?! Несомненно, она чувствовала вину. Ведь Сюзи погибла. Да и кто не ощущал бы вины, явившись причиной несчастья, оборвавшего жизнь младшей сестры?

Рыдания душили Мэгги. Она тогда так быстро неслась по дороге, смеясь какому-то пустяку, сказанному Сюзи, и тут под колеса лег крутой поворот. От души хохоча, она даже не заметила приближающегося грузовика, а потом было поздно. Мэгги резко вывернула руль вправо, чтобы избежать столкновения, почувствовала резкий удар — и, не справившись с управлением, они соскользнули с насыпи. И врезались в дерево. И Сюзи, которую никогда нельзя было заставить надеть пристежной ремень, выбросило из машины. Зная, что сестре необходима немедленная помощь, Мэгги ухитрилась выкарабкаться на дорожное полотно, стремясь остановить какую-нибудь машину, потом сознание покинуло ее. Очнулась она на больничной койке средь зеленых стен лечебницы. Там, в окружении врачей, она осознала, что сестры больше нет. Сюзи, девочка, любившая каток, танцы, теннис, наслаждавшаяся всеми радостями жизни, погибла в девятнадцать лет из-за легкомыслия старшей сестры. Фрэнк разорвал свою помолвку с Мэгги. Он даже не искал себе оправданий и не лгал, а сказал все напрямик, так доброжелательно, как только мог. Фрэнк сожалел, очень сожалел, но честно заявил, что не может даже помыслить о том, чтобы разделить жизнь с калекой, прикованной к инвалидному креслу.

Мэгги долго плакала, а затем бросилась в сочинительство, спасаясь от настоящего описаниями прошлого, скрываясь от собственных невзгод. Она зарабатывала, создавая фантастические ситуации, где подлинная любовь способна преодолеть всевозможные препятствия и где все счастливы до конца дней.

Спустя четыре месяца она переехала в Южную Дакоту, купив небольшое ранчо, расположенное в живописной местности на заливном лугу между Старгисом и Черными Холмами. Красивое место! Холмы овевались ветрами. Мэгги понимала, почему сиуксы мечтали вернуть их.

Мэгги казалось, будто Холмы живут собственной жизнью. Восемнадцать вершин возвышались на семь тысяч футов над землею — настоящий островок гор в мире прерий. Гряда хребтов тянулась на много миль. Она была без ума от сосен, осин, ясного голубого неба, бескрайних прерий. Все было овеяно дыханием ушедших времен. Она ощущала это всякий раз, глядя из окна на величественные черные горы вдали.

Исконные народы Лакоты называли их «Пана Сапа», что означает «Холмы, являющиеся в черном цвете». Их также называли «О’Онакезин», что значило «Приют», или «Вамакаогнака иканти», то есть «сердце всего живущего». По приезде на ранчо Мэгги дала объявление в местной газетке, ища помощников для ведения хозяйства. Девятнадцатилетний Бобби появился на другой же день. Мэгги наняла его сторожем. По словам парня, деньги нужны были ему, чтобы помочь брату, кроме того, сам Бобби намеревался поступить в колледж и изучать медицину. В этот же день она наняла и Веронику, прельстившись ее редкими качествами.

Заручившись помощью Бобби, наблюдавшего за ранчо, и Вероники, взявшей на себя хлопоты кухарки и уборку дома, Мэгги целиком посвятила себя сочинению романтических историй о белой красавице и прекрасном индейце. Она ни с кем не виделась, даже никогда не ездила в Старгис — небольшой городок в десяти милях южнее Медвежьей Горы.