|
– Конечно. У тебя есть все шансы, если ты пожелаешь. Ген не ответил. Он взял флакон, опустил в него иглу шприца и набрал драгоценную жидкость. Шприц дрожал в его пальцах, когда он приставил иглу к собственной вене на руке. И тут зазвонил телефон, стоявший на столе. Мегера злобно поставила духи на стол и нажала кнопку громкой связи. – Что еще? – Здесь один человек,– донесся испуганный голос. – Пусть убирается! – Он сказал, что его зовут Киклад. Мегера бросила на обоих мужчин быстрый взгляд. Саваж отшатнулся, его плечи поникли и обмякли. А Ген, не отводя глаз, смотрел на стеклянную бутылочку с духами на столе. По его губам скользнула улыбка. Это обеспокоило Мегеру. – Чего он хочет? – спросила она. – Он хочет увидеть Атанатоса. Кого мне послать к нему? Дни жатвы Раны войны оставляют глубокие шрамы в душах людей. Раны страшнее наносит лишь безумие. Горе обрушилось – пал Ахиллес. Тот, кто сразил Гектора, сына Приама-царя и кары всех греков; тот, кто поверг Пентесилею, амазонок царицу; тот, кто низвергнул могучего Мемнона, эфиопов владыку, сына бессмертного Тифона, брата Приама-царя. Горе обрушилось, пал Ахиллес. Стрелы крылатые, пущенные Париса рукой, жирной от праздности жизни в осаде, настигли героя. Лук из козьих рогов Парис опустил, кровью своей истекая, как женщина в дни очищенья. Пал Ахиллес, горе обрушив на души всех греков скалой неподъемной. Трою впервые увидев, я зрел пред собою гребни из конских волос на сверкающих шлемах. Дружно щиты о щиты ударяли, воины шли, как гранитный утес, нерушимо держась под ударами ветра. Шли как один, шли, как бессмертные боги идут. Что мы теперь? Нас загнали в багровое море, назад к черноносым судам, и отчаянье нами владеет. Что мы теперь? Умираем в пустыне средь тел наших братьев погибших, среди белых костей тех, кто пал здесь, под стенами Трои, за все десять лет. Трупы и смерть – вот союзники наши отныне. Где крепкошеий Аякс, могущий свалить и быка одной лишь рукою? Он окутан туманом тоски и невзгоды и меч свой берет, путь к Аиду себе пролагая. Что мы теперь? Троянцев добыча, жадность которых не могут смирить даже смертельные стрелы и копья. Где теперь праздный Парис? Мертв, а Елену взял в жены еще один отпрыск Приама, принц Деифоб. И вновь женщины греков врагов услаждают на ложе. Где благородство троянцев? Нету его, это миф, это ложь. Мы, воины Греции, жмемся к кострам по ночам и плачем как дети, навзрыд, жен и подруг вспоминая, которых нам больше не видеть. – Киклад! Я вгляделся в холодную темноту ночи и в мерцающем свете костров увидел моего царя, Идоменея. Но гордый властитель Кносса, который с горящим сердцем взирал на игры с Быком, ныне исчез. Сияние его прекрасного лица померкло. Выходит, тяготы войны жестоки к царям, как и ко всем остальным. Почему-то это меня порадовало. Я вскочил на ноги и приветствовал его: – Великий царь! Что прикажешь? – Язык человека может быть скользким и вероломным, не так ли? – Вы пили с царем Одиссеем? Мне показалось, на задумчивом лице царя промелькнула улыбка. – Ты скорбишь о своей Мойре. При одном звуке ее имени мое горящее сердце пронзила ужасная боль, словно живую плоть терзали зазубренной острогой. – Она заперта за этими стенами,– напомнил я.– Если даже она верна мне, я все равно в ярости. – Мы все в ярости, Киклад. |
