— А Айболита любила?

— Пуляев, что ли, рассказывал?

— Кто же, кроме него. Про котлеты. Про Новый год. Про Ларинчукаса. Сагу твою. Он же рассказчик великий. Мы работаем, а он рассказывает. Ты, дед, человек-легенда.

— Давай еще по одной.

— Давай. У меня осталось еще.

— Что, плохая водка?

— Водка хорошая, только я ее не пробовал раньше. Утром-то ничего?

— Абсолютно. Только голова может кружиться.

— Насчет головы у меня все в порядке.

— И как он сейчас? Много денег зашабашил?

— Дед, ты меня простишь?

— А в чем дело?

— Я ведь не знаю, где сейчас друг твой.

— А кто ты вообще?

— Ты только не пугайся, дед. Я из милиции.

Хоттабыч ругался долго и незамысловато. Повторял одни и те же слова, потом, словно забывая их, выстраивал главный образ вновь.

— И что ты от меня хочешь? С крыши меня согнать? Так многие уже пробовали. Их нет, а я вот он. У себя дома. У меня много домов. И во всех порядок. А Пуляев денег срубит, прогуляет — и нет ничего, не хозяин он.

— Дед, Пуляев в беде. Это я его к вам послал. Мой он человек.

— И он мент???

— Вроде этого. Дед, услуга за услугу. Ты только вдохни поглубже. У тебя с сердцем все в порядке?

— Еще чего объявишь? Что Леонид Ильич Брежнев жив и идет с Красной Армией на Питер?

— Еще круче, дед. Айболита твоя жива. Я весь сыск на ноги поднял. Жива она, в доме для престарелых в Хабаровске.

— Чего?

— Того.

И это была чистейшая правда. Вся операция поисков Альжбеты заняла тогда у него неделю. Он часто делал то, что другие считали полной дурью, а потом выходило, что дурак-то не он.

— Я тебе адрес напишу на бумажке. Ее через адресный стол нельзя было найти. Сложная история. Но жива и в меру здорова. Был когда в Хабаровске?

— Кто ж меня туда пустит?

— Дед, я тебе устрою свидание. Она ведь думает, что тебя нет. Вы, старые люди, хуже детей. А теперь она знает, что ты есть, но не знает, куда писать.

И тогда Хоттабыч завыл, заплакал, забился поломанной игрушкой под ногами Зверева.

— Перегрызу суке Горбачеву горло, доползу, наброшусь и буду грызть! Кровью его напьюсь, уши отгрызу, в глаза палки забью, что же он наделал!

Когда старик успокоился, сел, отпил из новой баночки, Зверев написал ему адрес на листке, вырванном из записной книжки. По памяти. Адрес был несложным.

— Дед, когда дело закончится, я тебе помогу. Билет выправлю. А сейчас говори, где Пуляев. Я с ним связь потерял.

— Пуляев у Охотоведа в цене.

— Охотовед — это кто?

— Наблюдатель. Селекционер. Он в «Соломинке» в гостиницу людей набирал. Меня взял однажды, за работоспособность. Но я без водки не могу. Выгнали. А Пуляев в гору пошел. Сначала на торфа, а потом, ходят слухи, его на Острова взяли.

— Какие еще острова?

— Ладожские. Там другая работа. Еще денежней. Но оттуда уже не возвращаются.

— То есть как?

— А не хотят возвращаться. Хорошо там.

— Где эти торфоразработки?

— Где же им быть? По Мурманской дороге. Где в войну резали торф, там и теперь.

— И что там?

— Там как бы производство какое-то. Бомжей набрали. Они строят дома, потом жить в них будут, снова торф резать. Знать, война скоро.

— А Острова — это что?

— Это никому не ведомо. Там у них секрет какой-то.