— Ваш? — протянул он Звереву паспорт.

— Мой. Расстреливать будете?

— Зачем же расстреливать? Вы мне нужны. Пока нужны. Пойдемте со мной.

Они шли долго. Иногда встречали отряд матросский, который колонной отмерял свой необъяснимый маршрут по изгибам смрадного игрового пространства. Наконец потолок стал выше, стены расширились, и они вышли в зал: огромный, почти что с Красную площадь. На другой стороне площади стояло нечто под брезентом.

— Зал заминирован. Как пройти, расскажу после. Вот мимо катка асфальтового, вы не удивляйтесь, тут всяко пробовали, значит, мимо катка прямо на автомобиль. «Жигули» шестой модели, если не ошибаюсь? Потом на два шага левее танка Т-34. Вот этот поржавей — Т-72. Значит, на два шага левей и прямо на вешку. Там и выход. Жетон есть?

— Какой жетон?

— Вы сегодня жетон брали на автостанции?

— Да. Вот есть, кажется.

— Вы проверьте. Значит, есть. Снимете там брезент, увидите как будто в метро вход. Суйте жетон в монетоприемник — и вперед. А вот это передадите по назначению. А если вскроете, я вас верну в середине пути, и тогда уже не по-игрушечному, а по-настоящему в тупичок. И пульку в голову. Из нагана. Очень надежное оружие.

— Сумку можно забрать?

— Заберите.

Он шел по кошмарной площади, точно следуя инструкциям комиссара. Тот же сидел на чурочке, скрестив ноги, и смотрел.

Перейдя площадь и заглянув под брезент, он действительно обнаружил там выход из лабиринта.

А на конверте прочел: «Москва, Кремль, Бурбулису…»

Он, только отойдя от комиссара, ощутил что-то лишнее в сумке. Она стала тяжеловатой. Но, решив, что ничего не происходит зря, а все уже записанное в книге судеб не отредактировать, Зверев решил не искушать судьбу. Открыв сумку, он обнаружил там четыре гранаты. Как их правильно называть, он не знал, но знал, что они в полном порядке и готовы к применению. Должно быть, кто-то из пленников лабиринта нашел сумку и положил туда кое-что из своего добра.

— Эй, ты что, сучий потрох, делаешь? Ты что задумал? — запрыгал на одной ноге комиссар, доставая наган из кобуры.

Он положил на турникет письмо к Большому литовскому брату: сверху припечатал связкой гранат и выдернул на одной кольцо. А потом сел рядом и закрыл глаза. А когда распадался на атомы, когда возносился к потолку подвала, ощутил ликование.

— Ну что, московит, оттянулся?

Три дня и вся жизнь в Петербурге

— Когда вы меня отвезете домой?

— Очень скоро. Пойми меня правильно. Твоих родителей нужно подготовить. С тобой же ведь всякое происходило. Они отчаялись уже. Им позвонили, сказали, что, по всей видимости, они тебя увидят в самое ближайшее время. Отдохни пока немного.

— Нет. Я хочу домой.

— Позволь тебе не позволить. В этом заключается моя работа. Разрешать или не разрешать. Я милиционер. Мент. Мне стоило большого труда тебя найти, Коля. И я должен тебя допросить. Снять показания. Это важно. Ты понимаешь?

— А потом сразу домой?

— Если я услышу от тебя то, что хочу услышать, — сразу. Но, по всей видимости, только завтра.

Николай Дмитриевич Безухов заплакал.

«Безумно жаль парня, но так и должно быть», — подумал он. Николай Дмитриевич хватил лиха в подсобке разливочной на проспекте Большевиков, в тайном цехе, где в бутылки с какими-то фантастическими названиями водок разливали неплохой спирт. Содержимое должно соответствовать.

— Ты, Николай, теперь человек взрослый. Будешь показания в суде давать, если захочешь. Не захочешь — не будешь.