— Если я тебя отпущу?

— Вот именно.

— А если нет?

— Тогда для вас закроется дорога к истине.

— Ты посмотри, какие он слова знает. Какая у него аргументация. Кто начинял крысу?

— Это мне неведомо. Я только впустил ее во дворец.

— Когда впустил?

— В нужное время.

— И откуда впустил?

— Из туннеля. По которому ушел.

— А там кто с ней работал?

— Специалист.

— И много вас там, специалистов?

— Достаточное количество.

— И что, если я тебя отпущу, я смогу с ними поговорить?

— Не только поговорить. Можете рассчитывать на их помощь. В деле постижения ситуации.

— Ситуация — это что? Мое дело?

— Это дело, как бы точнее выразиться, общественное.

— Ага. Это уже интересней. А зачем ты это все делал, Хохряков?

— А вы бы на моем месте сделали то же самое.

Зверев выпил остывший чай, съел сухарик.

— Как тебя выводить?

— Позвоните по телефону. Номер записан у меня на последней странице паспорта. Карандашом и мелко. Подъедет машина. Я выйду.

— А что потом?

— А потом вам сделают коридор.

— Куда коридор?

— Я же сказал — к истине.

— Ты хочешь, Вакулин, обрести истинное знание? Постичь неуловимое и чудесное?

— Отпустишь, что ли, его?

— Уговор дороже денег.

— Ну-ну. Тут я тебе не товарищ.

— Уходишь, что ли?

— Посижу просто. Вдруг ты позвонишь, а тебя тут задушат.

— Ага. Ну сиди.

Зверев набрал номер.

— Я слушаю, — сказала Гражина…

Через тридцать минут Хохряков вышел из квартиры, спустился вниз. Мгновенно подъехавший «Москвич» красного цвета с заляпанными грязью номерами забрал его.

Хозяин

Когда стало известно, что лучшая певица всех времен и народов Емельянова намерена петь в Петербурге, уверенная, что ни один волос не упадет с ее парика, общественность пришла в ужас. Если бы она решила проделать этот смертельный номер одна, существовала вероятность, что народная любовь, оставшаяся в близком прошлом, не заржавела и ни у кого не поднимется рука на Анну Глебовну. Все же те, кто истлевал сейчас в дорогих гробах, были в полной мере попсой — порождением времени. На песнях же Анны Глебовны выросло уже два поколения. Но певица решила вывести под пули, бомбы и отравленные иглы, под электрошок или чего там они придумают в следующий раз, жуткие и бескомпромиссные палачи и судьи, всю семью. Красавца с кошачьей физиономией, дочь свою Сабину, мужа ее с голосом кастрата — Кислякова и его брата, уважаемого саксофониста Васильевича, усатого и благодушного. Емельянова обратилась к стране по телевизору, со страниц газет и модных журналов. Она обратилась к нации, к душам и совести, объявила, что изменить свое решение ее не заставит ничто. Ждали запрета президента. И не дождались. Губернатор города попробовал вмешаться, тогда Емельянова обратилась в суд и встретила там понимание. Никакого чрезвычайного положения не было. Просто стихли голоса в эфире. Будто вырубили музыкальную шарманку с чертиками, приплясывающими на пружинках в такт музыке.

Выступать она собиралась в проклятом месте. В «Праздничном». Вначале решили было все же перенести концерт в СКК, но администрация комплекса стала проделывать такие телодвижения и маневры, дабы не допустить самоубийственный концерт на свою территорию, что певица дрогнула.